Что не лечит огонь

Если бы Баки Барнсу — единственному и неповторимому, парню из Бруклина и лучшему другу Стива Роджерса — сказали, что наступит день, когда он будет стонать в объятьях Стива Роджерса, вцепившись в шею и плечо последнего до побелевших пальцев, что он будет отчаянно хвататься за своего лучшего друга и судорожно глотать воздух раскрытым ртом, прежде чем снова прижаться губами к губам, он бы… ну, в лучшем случае, Баки Барнс дал бы оратору в глаз. В лучшем случае. К сожалению, или к счастью, бить Баки Барнсу было некого, кроме самого себя, а Стив Роджерс, собственно, стонал ничуть не меньше и цеплялся ничуть не слабее, и все мысли и сомнения растворялись в поцелуях, прикосновениях, в горячечной, кипящей мешанине, которая когда-то называлась его мозгом. Он бы пошутил про поджаренные мозги, если бы еще мог шутить. Он бы остановился и действительно поговорил со Стивом ртом, если бы мог остановиться. Но он не мог, и это был Стив, и это было все, о чем он мог мечтать. Все, о чем он и мечтать не мог. Стив оторвался от его губ, жадно хватая воздух, Стив вжимался лбом в его лоб и хрипло стонал, впиваясь пальцами в спину, с нажимом проходился по ребрам, прижимаясь к шее открытым ртом. Он чувствовал собственную почти болезненную твердость, и каждое прикосновение отдавалось вспышками острого, почти нестерпимого удовольствия, дрожью стекало по позвоночнику. Он стонал, стискивая челюсти и бессильно раскрывая рот, он цеплялся за Стива, как за последний кусок реальности, а Стив скользил ладонями под рубашку, гладил каждый дюйм кожи, до которой мог дотянуться, кусал и покрывал поцелуями горло, задевал ногтями соски. Если бы он мог описать это, если бы он искал аналогии, он сказал бы про тысячи фейерверков, про всепоглощающую волну, накрывающую с головой и оставляющую его обессиленным, жаждущим, безумным. Стив опрокинул его на спину и избавился от собственной футболки, и он повел ладонями по его животу, как зачарованный, закусив губу и задыхаясь, прежде чем скользнуть под пояс спортивных штанов и замереть, зажмурившись и невозможно громко слыша собственный частящий пульс. Стив был твердым. Стив его хотел. Последние искры разума полетели в ту пропасть, где когда-то не смог умереть сам Баки. Он застонал и потянулся вперед, отталкивая Стива и хватаясь за него одновременно, он потянул его штаны вниз, упираясь лбом в живот и едва сдерживая жалобные всхлипы от ощущения пальцев Стива, запутавшихся в его волосах. Он лизнул головку и почти кончил от протяжного стона Стива и хриплого: — Баки, блядь. Почти. Господи, блядь, спасибо тем, кто колол ему сыворотку. Спасибо тем, кто обеспечил его достаточным количеством дерьмовых воспоминаний и боли, потому что только благодаря им он смог сдержаться и не кончить позорно в собственные штаны. Он наполовину сполз с кровати и медленно, глядя прямо в глаза и чувствуя, как сильнее сжимаются пальцы в его волосах, втянул Стива в рот. Это было как он мечтал. Это было лучше, чем он мечтал: смотреть — по-настоящему, не во сне, не в фантазиях — как закатываются глаза Стива, как они закрываются, и ресницы тенью ложатся на щеки, как беспомощно приоткрываются его губы, когда он стонет. Знать, что это его, из-за него. Его рта, его языка, его рук. Знать, что Стив — его. Баки стонал и забирал его глубже, сглатывая, вылизывая уздечку, впивался пальцами в бедра и заставлял себя разжать собственную хватку, чтобы не причинить боль, чтобы Стиву было хорошо, только хорошо. И ему было. Прерывистое дыхание и тихие вздохи слышались музыкой и проходились дрожью по спине, отзывались острыми вспышками возбуждения в паху. Он хотел, хотел… Стив потянул его наверх, и он поддался, радостно и послушно, облизываясь, слизывая с собственных губ горечь смазки с привкусом пота. Стив поцеловал его, и он застонал снова, хрипло и отчаянно, позволяя уложить себя на кровать, позволяя стянуть с себя штаны и опуститься сверху, притереться бедрами. Он вскрикнул, Стив замер на миг и заглянул в глаза, чтобы улыбнуться и продолжить ровно там, где они остановились, ровно с того, на чем они остановились, целуя глубоко и влажно, двигаясь в осторожном, почти размеренном ритме. И Баки Барнсу было мало. Баки Барнс был жадной и бессовестной скотиной. Позор Баки Барнсу. Он закинул ногу на бедро Стива, он застонал гортанно и отчаянно, запрокидывая голову, вжимаясь в него сильнее, пока Стив покрывал поцелуями его шею. — Пожалуйста, — выдохнул он где-то между стонами, и Стив услышал. Он бы раздвинул ноги, он бы стащил свою футболку, окончательно раздеваясь, он бы вылизал каждый дюйм Стива, но смотреть, как Стив сползает вниз по его телу было важнее. Было невозможнее. Было невозможно не смотреть. Это были все его чертовы сны разом. Это был Стив. Просто Стив. И он зарывался пальцами в волосы на его затылке, пока горячие губы скользили поцелуями по болезненно твердому члену, он выгибался и разводил ноги шире, сгибал колени, пока Стив вбирал его глубже, он стонал почти до крика, ощущая жар, шелковистую влажность и прикосновения языка, невозможно острые, сводящие с ума. Он не мог описать ощущений, он не мог дышать, сердце стучалось о ребра и пропускало удары, пока мир чернел и разрывался вспышками цвета под его веками. Он был в снегу на дне пропасти, он сгорал заживо, он умирал и возрождался, и каждая секунда, каждое движение, каждое прикосновение приближало его к грани, за которой было все и не было ничего. Он почти заплакал, когда Стив отстранился, он почти подумал, что вот сейчас — проснется, но горячая тяжесть скользнула вверх по телу, а к пересохшим губам прижались губы Стива, теплые, влажные, горько-сладкие. Стив ласкал их рукой — их обоих — Стив бормотал что-то неразборчивое в поцелуи, и он задыхался, балансируя где-то на грани и падая с нее, как с мчащегося поезда, падая, падая, падая и бессильно цепляясь за широкие, покрытые пленкой пота, плечи. Когда зрение и мир вернулись к нему, он зажмурился и сжался, неожиданно остро осознавая собственную наготу, сеть шрамов и ожогов, грубый металл напротив безупречной кожи. Медленно сглотнув, он почти неощутимо прижался губами к волосам Стива и услышал тихий смешок. Невидимый кулак, сжимавший горло Баки, неожиданно ослабил хватку, и слова, бессмысленные и ненужные, вырвались наружу. Он не хотел этого говорить. Он хотел сказать не это. — Мне больно, — сказал он, и Стив отпрянул. Влажный хлопок их слипшихся животов заставил Баки криво ухмыльнуться и прикрыть глаза. — Мне больно любить тебя, — очень тихо выговорил он в потолок и улыбнулся снова, широко и устало. — Я… — начал Стив, но он зажал ему рот рукой и просто смотрел, смотрел сквозь ресницы на такое знакомое лицо. Сильное и твердое, почти не изменившееся с далеких 1940-х по сей день, более знакомое, чем даже его собственное, даже в полумраке, даже сквозь ресницы. Он никогда не должен был смотреть на него так. Он не мог не смотреть. — Ты всегда был худшим, что случалось со мной, Стив, — сказал он. — Каждую ебаную минуту каждого блядского дня меня как будто пропускают через блендер и собирают снова, но, блядь, ничего не меняется, Стиви, — сказал он. — Тебя так больно любить, Стиви, так больно, но я не могу остановиться, — пробормотал он наконец и улыбнулся шире, несильно дергая Стива на себя и чувствуя, как тот поддается. Теплая тяжесть его тела ощущалась невозможно правильно. И невозможно хорошо. — Я тоже, — прошептал Стив куда-то в шею, хрипло и низко. — Придурок, — добавил он после небольшой паузы. Баки Барнс засмеялся.