Что не лечит огонь

Люди смотрели осуждающе, а может, ему казалось, но Баки все равно кивнул всем в знак приветствия и с тяжелым вздохом прошел к лифтам. В этом было что-то от пути на Голгофу, но он не мог. Он правда больше не мог. Руки дрожали. Мальчишка — лет сорока — стоял у дверей кабинета. Все равно мальчишка. Бруклин, война, Гидра, Ваканда — иногда Баки чувствовал себя на все сто (лет, а не процентов), и сегодня был именно такой день.  — Сэр, — сказал мальчишка.  — Свободен, — ответил Баки ему в тон и закрыл дверь за собой быстрее, чем тот попытался войти. Он был жив. Опять. Стив был жив. Слава, блядь, Богу. Сэм был жив. По счастью, оказался за пределами базы в момент взрыва. Всем остальным их везения не досталось. Стопку отстрелянных мишеней он смял и бросил в сторону мусорного ведра, не проверяя попал ли. Те, кто стоял у черты, те, кто целился и старался попасть в десятку, чтобы он не намылил шею командиру — были уже мертвы. Командир тоже. Баки надеялся, что в Аду или на Небесах всем положить на его сверхценное мнение относительно способностей погибших бойцов группы огневой поддержки к стрельбе. Откровенно, он был почти в этом уверен. Гербовые папки с подробностями миссий отправились туда же. Глок — в кобуру и на пояс, два ножа и комплект компрессионного белья — в сумку. Форма Зимнего взрыва не пережила, и он был этому иррационально рад, как радовался когда-то в Бухаресте тому, что Гидра не одела своего кулака по образу и подобию сержанта Барнса. Наверное, это была не первая уничтоженная форма Зимнего. Но — он надеялся — последняя. Кобуру он отцепил перед офисом Фьюри, игнорируя хмурого Стива, лоб которого пересекали до боли знакомые вертикальные полоски, и странно сощурившегося Сэма. Зашел без стука, равнодушно кивнул и прошел прямо к столу, не обращая внимание ни на кашель Хилл, ни на неодобрительные взгляды. Джеймс Бьюкенен Барнс, иногда думал он, был рожден, чтобы спасать Стива Роджерса. Драться за него, убивать за него, умирать за него. Зимний — был улучшенной версией, лишенной непотребных фантазий и страхов. А он…  — Я — все, — сказал он ровно и положил кобуру на стол. А он больше не мог. Фьюри смотрел ровно. Спокойно. Странно.  — Я убивал за эту страну, — сказал он. — Я убивал для Гидры. Я убивал для тебя. Я столько убивал, и я хорош в этом, и меня от этого, блядь, тошнит, — сказал он. — Я был сержантом 107-го пехотного. Чистым, блядь, и хорошим сержантом, честным, блядь, солдатом, один ебаный день после прибытия в Европу, а потом я был в окопах, я был в грязи и я не мог не убить их, потому что они бы убили меня, они бы убили тех, кого я любил, и я убивал их, и я видел ебаные цели, нарисованные на них, в моей голове, и я чувствовал радость, — сказал он и прикусил губу. Улыбнулся. — Вы никогда этого не чувствовали? Фьюри молчал. Фьюри даже бровью не двинул.  — Я радовался, что жив, — сказал он тогда, рассеянно зачесывая назад волосы рукой и скорее дергая их, чем приглаживая. — Я больше не могу радоваться. Я больше не могу убивать. Я — все. Баки криво улыбнулся и отсалютовал с непокрытой головой, разворачиваясь к выходу. Он все еще знал, сколько минут — секунд — потребуется на устранение каждого из тех, кто был здесь и рядом. Он точно знал куда бить и знал все пути отхода. Он понятия не имел, как отпустит Роджерса на следующую миссию и отпустит ли. Он просто больше не мог. Не хотел. Не мог.  — Роджерс, — сказал он, закрыв за собой дверь кабинета. — Уилсон. Сэм кивнул и открыл рот, чтобы что-то сказать.  — Бак, — вздохнул Роджерс, — что ты… Возможно, Баки Барнс из Бруклина никогда не решился бы заткнуть его поцелуем. Возможно, Зимнему Солдату такая идея и в голову бы не пришла. Возможно, он и сам бы никогда не стал такого делать. Но он просто больше не мог. А губы Стиви на вкус были ровно как в том сне. И его руки были на лице Стива, и он чувствовал тепло и мягкость кожи правой рукой и почти ничего — левой, и все же это был Стив, и это был он, и он мог это делать. Сейчас. Завтра. Всегда. И он умрет за Стива Роджерса еще сотни раз, и убьет за него еще сотни раз, если быть честным, и все это совершенно, совершенно не имеет значения. Джеймс Бьюкенен — Баки — Барнс, Зимний Солдат и прочая, прочая, прочая, улыбнулся и на миг прижался лбом ко лбу Стива, слыша ритм чужого сердца и чувствуя чужое дыхание на собственном лице. Поверхностное и неровное. Обжигающее. Живое. — Сэм, — сказал он, почти лениво отрываясь от Стива и напоследок проводя большим пальцем по щеке, нежным, скользящим движением, — приятель, расскажи мне побольше про терапию. Желательно, не стал добавлять он, с использованием рта. В первый раз получилось весьма недурно. А может, это просто был Стив. Это был Стив.