fracture

— Ну что, я думаю, на этом можно поставить точку?       Сончан тщетно пытается скрыть улыбку, полную превосходства, пока Марк собирается с мыслями. Старшекурсник выглядит растерянным и немного контуженным. — Я ему официально предложу встречаться завтра, и, поверь мне, теперь нам точно никто не будет мешать, особенно ты. Надеюсь, это понятно?       Для пущей верности Сончан подошел поближе к Марку, заставляя расфокусированный взгляд переключить на себя. Оглядывая Минхёна с ног до головы, Чон неожиданно становится более, чем серьезным, запихивая руки в карманы толстовки. — Мне тебя жаль.       Марк звереет в ту же секунду, хмуря брови-чайки. — Засунь жалость себе в задницу, — цедит грубо он, вздергивая подбородок слегка вверх.       Сончан на это только хмыкает. — Я, конечно, знал, что ты тупой, но чтобы настолько… Признавайся, у тебя просто приколы такие, да? — Ты про что?       Минхён решает очередную колкость мимо ушей пропустить, а Чон помолчал немного, пристально всматриваясь в глубину непонимания напротив. И не находит в глазах соперниках и капли того, что хотел. Через пару секунд мотает головой неопределенно. — Забей. Уже поздно о чем-то говорить.       И он отнюдь не про время говорил, что-то Марку подсказывало. — С чего ты решил, что он согласится быть с тобой? — чуть хрипло спрашивает Ли, все еще пытаясь понять, откуда уверенность у этого жирафа. — Ты все видел сам, — пожимает невинно плечами тот, — Ты ему еще запрети, это же просто смешно. — Да что ты прицепился к нему?! Других нет? Почему именно он? — Марк выходит из себя, опасно подходя ближе и выплёвывая слова прямо в лицо. — Что-то вопросов многовато, — кривится Сончан, — Так бывает, когда влюбляешься в кого-то. Уж тебе ли не знать?       И ухмыляется, от чего Марк приоткрывает рот в немом шоке и шарахнулся на шаг назад. — Ты вцепился в него точно так же, и не надо мне говорить про дружбу со школы. Поспрашивай друзей, думаю, тебе много интересного расскажут. — Закрой рот, — Марк глаза сузил в злости и прошипел, — Я его не люблю, ясно? Не люблю, — он буквально по слогам последнюю фразу повторяет. — А кто-то говорил сейчас, что ты его любишь?       Сончан ухмыляется, а Марк сразу же тухнет, будто ушатом холодной воды окатили. — Да пошёл ты… — пораженно выдыхает Марк, хватаясь за лоб — голова что-то разболелась. — Разберись в себе, уже пора бы, — Сончан даже как-то сочувствующе кивает напоследок и уходит в сторону метро.       Даже когда Чон уже полчаса как ушел из поля видимости, Марк никак не мог перестать смотреть на окна квартиры Донхёка, прокручивая последнюю фразу Чона в тысячный раз.

***

      Иногда наступают такие моменты, когда человек начинает проклинать уже не всё вокруг, а именно себя. Ненависть и стон отчаяния — это все, что можно получить на выходе. И не всегда получается как в той знаменитой и уродливой фразе — «просто возьми себя в руки». Марк и рад бы, но мешает чертов булыжник. Он тащит его на шее с собой куда бы ни шёл, и неприятная тяжесть на груди не дает забыть о себе даже ночью. Марку кажется, что это еще хуже, чем участь того самого Фродо. Лучше уж кольцо нести чёрт знает куда. В таких масштабах тяжесть мешает даже дышать, и Минхён просто напросто боится лишний раз шевельнуться, иначе грудную клетку проломит груз нестерпимой боли и жалости к себе.       После злополучной вечеринки Тэёна Марк всё думал, что теперь-то уж точно знает какой день назвать самым худшим в жизни, если спросит дьявол. Но сегодня, глубоким, холодным и неблагоприятным для львов вечером парню показалось будто его и вовсе не стало, хозяин преисподней и присвистнул бы. Ли исчез, испарился, рассыпался на мельчайшие частички и унёсся в далекий пока еще неизведанный космос. Там ещё холоднее, но хуже бы точно не было, ведь размельченным душе и оболочке Марка было всё равно. Они скитаются там, где нет четко обозначенных границ пространства и где время не властно ни над чем, да и вообще такое понятие, можно сказать, отсутствует.       Обоюдные движения чужих губ отпечатались в рассудке без добровольного информированного. Марк, пока ехал в метро до дома, отчаянно тряс головой из стороны в стороны, походя на психбольного в обострении. Механик не хотел верить в этот поцелуй, не хотел верить в уставшую и вроде даже умиротворенную улыбку Донхёка, пускай и с призрачным оттенком вины. Он всё еще надеялся, что всё это — проделки перенапряженного мозга, последний любил дурить Марка.       А затем еще этот разговор с проклятым Сончаном, черт бы его побрал.       Марк мотает головой напряженно из стороны в сторону, пытаясь избавиться от кошмарных ощущений безысходности. Он просто не мог поверить в реальность происходящего. И не хочет верить. Минхён морщится и жмурится до мушек и разноцветных колец перед глазами, скалясь от ноющей раны в груди. И хочет разодрать кожу, вспороть все голыми руками, ногтями скрестись, лишь бы до сердца добраться, до главного механизма. Механизм этот — продукт тонкой и продуманной до мелочей природы, и когда-то Минхён действительно интересовался анатомией сосудистой системы. Кровь по трубкам, соединяющим органы между собой.       В машине ведь, если задуматься, все точно так же? А мозг — это водитель, и кажется Марку, что водитель из него хреновый.       Марк чувствует себя потерянным на дороге, машина уже начала глохнуть периодически. А еще парню кажется, что действительно свернул не туда, не обращая внимания на предупреждающие дорожные знаки. Ему будто не достает знаний управлять жизнью самостоятельно, без подсказок со стороны. Куда повернуть, чтобы не засохнуть в одиночестве? Как передачи переключать, чтобы доехать, наконец, до счастья? И как перестать пялиться в зеркало заднего вида, когда перед лобовым грузовик с жестокой реальностью, где надо одному решать взрослые проблемы? Минхёну до жути хотелось бы, чтобы было хоть какое-то руководство к этой штуке «жизнь» с отдельным приложением про «любовь», так проще. Он даже яичницу приготовить не может, о чем тут говорить?       Просто хотелось повернуть обратно и найти утерянную дорогу к Донхёку и к тому, что могло быть между ними, не будь Марк таким идиотом, заблудившимся в предрассудках и отцовских наставлениях. А затем поехать к этому самому счастью — было бы идеально, — а во время дороги вяло переругиваться по поводу где бы лучше срезать, переплетая пальцы.       Только вот Марк понимает, что Хёк скорее пересядет в машину к Сончану, чем в тарахтящую развалюху канадца. Хёк действительно уже довольно давно ехал на заднем сидении потрепанного пикапа, не отваживаясь пересаживаться вперед, да и Минхён запрещал. Было ли это своеобразной заботой?       Было ли это защитой от такого непутёвого себя?       Сончан, если проводить аналогию, был довольно аккуратным водителем, в его жизнь-машине безопаснее, там хотя бы ремни в виде осознанных желаний есть, а Марк их только-только купил, и пока разбирается, как поставить. Представлять жизнь в виде машины было занятным делом, особенно если учесть, что Марк — механик по образованию. Только вот в реальности прав водительских так пока и не получил, какая ирония.       Он вообще имел право куда-то ехать? И тем более кого-то сажать к себе?       Только вот Донхёк не спрашивал разрешения. Никогда не спрашивал.       Минхён дергается одновременно с тряской поезда, а лампа пару раз трещит опасливо. Почему-то кажется, что и хорошо, если Донхёк попросит остановить тачку и выйдет прочь. Если Марку и суждено угробить свою жизнь, то он точно никого не потянет с собой в бездну, тем более Хёка, он такого не заслужил. От осознания хочется разрыдаться.       Потому что отпускать Донхёка ему совершенно не хотелось.       Марк глубоко вздыхает, пытаясь унять гулко бившееся сердце. А что если Донхёк всё это время подсказывал как водить и куда ехать? Своими объятиями и «дружеским» флиртом паренек будто намекал, не осмеливаясь в лоб указывать на очевидную, вроде как, вещь. Может быть, он хотел, чтобы Минхён сам додумался и определился? Ну, или же Донхёк просто стал довольствовался тем, что есть, ведь и ёжику понятно, что между ними вряд ли возможно что-то большее, чем дружба. Да и как можно об этом хоть на секунду задуматься, если отталкивают, — Марк даже хмыкнул, вспоминая, каким уродом был, порой не рассчитывая силы.       Ясно одно — после сегодняшнего машина Марка заглохла посреди шоссе, и, кажется, дверь заднего сидения хлопнула. Марку страшно оборачиваться, ведь не хочется увидеть пустоту. И не хочется думать о том, что Сончан прав насчет него. Но ведь прав. — Нет, я определенно сошел с ума.       Марк бормочет это который раз, вдобавок тихо матерясь под нос. Сложно было не сойти. Он сожалеет, что все так вышло, и при этом не понимает, что ему делать дальше. Оставить все, как есть и не вмешиваться? Ведь Донхёк выглядит вполне счастливым с этим, будь он неладен, младшекурсником. Марку надо было быстрее соображать. Стоит ли смириться с тем, что поезд, о котором говорил Джонни, уже уехал, и пожелать удачи Сончану? От имени последнего в глазах алеет и губы дергаются в ненависти. Красная тряпка перед быком. Марк нервно похрустывает болевшими пальцами в костяшках.       Нет, смириться он определенно не может и не сможет. И вмешиваться в возможное счастье Донхёка не имеет права. Но…       От бесконечных «но» хочется лезть на стенку.       Конечно, ему бы очень хотелось быть на месте Чона. И, разумеется, он бы боролся до конца, порой становясь ревнивой припадочной тварью, или просто ублюдком, отбивая, забирая себе сокровище обратно. Но это полнейшее неуважение к чувствам Хёка, стоит подумать о них хотя бы раз. Марк уже достаточно совершил глупостей. Нет, он определенно не имеет права, сам виноват, пусть страдает в одиночестве. Механик твердо решает не взваливать себя, идиота такого, на бедного друга.       Марк разберется, справится, а помощь принимать не умеет, продукты не в счет. Очень иронично, Марк даже хмыкает вслух, — без помощи жить трудно настолько, что даже элементарные вещи не получаются, а принять эту самую помощь — тот ещё квест. Может, все-таки провести социальный опрос среди их компании, как советовал Сончан? Парни что-то знать должны? К сожалению, Марк запутался от этого совета еще больше.       Уже дома Марк собирает плечами все косяки случайно и специально, бьет кулаком бедную дверь ванной комнаты до трещины и даже внимания не обращает. Как уж тут обратить, если трещина в сердце беспокоит сильнее. Марку больно, Марку плохо, Марку нечем дышать. Парень сжимает бедный мобильник до взбухших вен на предплечьях, казалось кирпичик скоро перестанет работать под давлением гнева и ревности.       Марк порывается набрать знакомый, сидящий в печенках номер. И как только набирает, тут же сбрасывает, ударяя в очередной раз по двери. Соседи спасибо за ночной шум явно не скажут, но Минхёну как-то до лампочки. Раненым львом он мечется по квартире, пытаясь хоть куда-то изливающуюся лавой энергию выбросить. Только ни черта у него не получается. Один шанс на миллион успокоиться — это просто услышать ставший самым любимым и дорогим голос. И неважно, что времени три ночи. Ровным счетом ничего не имело смысла, кроме Ли Донхёка прямо сейчас и тихого усталого смеха в трубку.       Костяшки правой ладони окончательно сбиты в кровь еще одним ударом, и эта боль не сравнится с психической. Марк никогда не имел пессимистических наклонностей, но в данный момент думает, что проиграл, и совершенно не понимает, есть ли у него шансы как-то исправить ситуацию. Скатываясь по стенке коридора, он даже не разулся, садится на пол, сгибая ноги в коленях. Упираясь в них лбом, он все еще крепко сжимает мобильник. Как ему сказать? И сказать ли вообще? Что делать? И он опять набирает номер, только пальцы отказываются на этот раз сбрасывать. Каждый гудок отдается в сознании острой кинжальной болью. — Да, алло?       Донхёк слышится ужасно заспанным, наверняка старший разбудил бессовестно. Что-то на фоне шуршит, а Марк чувствует, будто ко лбу приставили дробаш. Он так ярко представил растрепанные крашеные волосы, закрытые глаза и домашнюю растянутую футболку салатового цвета, что забыл, как говорить.       Сончан был прав. — Марк? — Скорее всего посмотрел на дисплей, — Все в порядке? — голос на том конце приобретает оттенок беспокойства.       У него ничего не в порядке, и вряд ли уже будет. Только если кто-то машину времени придумает. — Хёк-и… — тихо, на грани слышимости, давит Минхён, понимая, что давно уже так не звал его при нем.       Судя по молчанию и едва заметному вздоху тот поражен. — Да? — Я…       Я не хочу, чтобы ты вылезал из машины.       Марк стискивает зубы, скалясь и отводя динамик подальше от рта со страхом. Не дай Господи, чтобы Донхёк услышал позорный всхлип. А Минхён плачет. Он не помнил, когда в последний раз слезы на щеках чувствовал, кажется, в детстве. Парень беззвучно пускал соленые капли по коже, молясь остаться нерассекреченным. И надо сказать, как Донхёк ему важен, как он, черт возьми, важен, важнее, чем гребаная жизнь, которая без этого Солнца померкнет и канет в лету. И важно все-все ему рассказать, набраться мужества и рассказать, каким мудаком был. Попросить прощения, покаяться. Признаться? Но дыхание сбивается, подводя хозяина, поэтому судорожный вздох все же вырывается наружу. — Что случилось? Тебе плохо? Мне приехать? — тараторит вконец обеспокоенный Донхёк и, как слышно, даже встал с кровати. — Нет, не надо, — И хотя Марк был бы очень даже не против, но все же берет себя в руки, стараясь подавить эту дурацкую истерику, — Я просто…       Я просто позвонил, чтобы услышать твой голос. — Если ты насчет Сончана, … — неуверенно и осторожно начинает Донхёк, наверняка вспомнив про пикантный момент вечера, но его тут же нервно перебивает Марк, так как слышать ничего об этом сопляке больше не может сегодня. — Нет, боже, нет, — Минхён устало потирает переносицу, прикрыв красные и влажные глаза.       Его в жар бросает от воспоминаний, а еще новый прилив злости из-за не совсем приятного разговора после. Он ненавидит себя и Сончана в равной степени. Стискивая зубы до боли, Минхён пытается не думать об этой ненависти хотя бы секунду за всё время. Переводя дух, он пытался вслушаться в повисшую тишину, прерываемую помехами, чтобы уловить хоть какие-то эмоции собеседника, возможно, какую-то подсказку? Марк просто не знает, что сказать, потому что сказать хотелось много. — Прости, что разбудил, — хрипит Марк, — Не знаю, зачем позвонил.       Но это наглая ложь. — Хён, но… — Забей, все в порядке. Спокойной ночи, Хёк-и. — Ладно, ничего страшного… Спокойной ночи, Марк-я, — как-то обескураженно отвечает эхом Донхёк.       Марк сбрасывает звонок и тут же заходится в стридоре* и всхлипах, откидывая бедный мобильник куда-то на холодный пол. Парень руками голову обхватывает и сжимает со всей силы, лишь бы унять боль. Рот открывается в безмолвном крике, а наружу вылетает только скрип. Его тело превращается в ломаную, он готов по частям и на винтики себя разобрать, лишь бы больше не чувствовать совершенно ничего.       Минхену совсем не нравится любить таким способом — с сожалениями и ненавистью к себе. Перманентно чувствовать себя раненым зверьем — хуже не придумаешь для этого слишком громкого названия «любовь».       Поцеловать Донхёка теперь хотелось сильнее, чем светлого и перспективного будущего. Сильнее, чем дышать свободно.

***

      В понедельник он впервые не вышел на пары. Разрывающийся от звонков и сообщений телефон Марка уныло валяется где-то на полу рядом с поломанной тушкой хозяина. Парень не смыкал глаз всю ночь, отсчитывая секунды до полдевятого утра. Красными глазами, он гипнотизировал стрелку ненавистных настенных часов, дожидаясь момента, когда телефон начнет умирать от настойчивости. И Минхён прекрасно знает, чья она, не надо быть семи пядей во лбу.       Марку абсолютно плевать на все в данный момент, на учебу, работу. Он выходит из машины, не оборачиваясь, чтобы проветриться и постараться успокоиться.       Ему нужно было время все обдумать? Да. Ему нужен был толчок для размышлений в этом направлении? Ещё раз да. — Но не таким же способом, боже, не таким, — горько смеется сонный и потерянный Марк, прикрывая глаза на пару секунд, — Я просто идиот.       Закрыв глаза ладонью, парня прошибает дежавю до костей, где-то это уже было. А на телефон приходит очередное сообщение в КакаоТоке. Через пару секунд вновь раздается некогда любимый бит. А потом еще раз. И еще. И после восьмого раза звонков больше не поступало — начались пары. В течение всего дня на телефон периодически приходят сообщения, но Минхёну слишком плохо, чтобы прочитать.       Он старается не думать о пробудившихся кракеном чувствах к Донхеку. Марк совершенно точно не спасет свой корабль от гигантских щупалец и будет беспощадно поглощён дьявольскими зубищами страшной ревности. Пасть уже раскрыта и касается неприятно, раздербаневая корму, то есть голову Марка.       А то, что именно это с ним произошло, парень теперь не сомневается. Да и сложно не верить в это, когда представляешь на месте Сончана, наверняка уже ласкающего пухлые губы Хека в перерывах между парами, себя. Да, он не сомневается, что теперь у них все отлично, и финишную черту Сончан успешно пересек, наслаждаясь в данный момент вполне заслуженной наградой.       А Марк вот смотрел вчера на это и невольно подмечает, что не стал бы так целовать. Уж он-то знает как надо, хотя не понятно откуда. А ещё решает начать копить деньги на стоматолога — стискиваемые чаще дыхания зубы скоро просто лопнут от злости и отчаяния.       Сончан будто во всем идеальный, что скулы сводило. По крайней мере старается быть таковым. И приобнимет, и рассмешит, и подарит что-нибудь, а Марк глаза закатывал и коротко хмыкал каждый раз, когда Чон притаскивал плитку шоколада для уставшего Донхека между парами. На самом деле, много чего Сончану предстояло узнать. Например, что Донхек, мягко говоря, не поклонник шоколада, но из вежливости принимал, великодушно и без зазрения совести сбагривая все Тэиль-хену. Почему он Сончану не скажет — огромный секрет для Марка, но блондин предпочитает не вмешиваться далее и помогать сопляку тем более, варясь в котле из ревности и проснувшегося собственничества. И никому теперь ненужной любви.       Донхёк заслужил счастье. Пусть у него все хорошо будет. И он не трофей или мячик. Марк, кажется, склоняется к тому, что счастье будет без него, не с ним. Хёк не будет общаться с ним так, как раньше.       И во всем виноват Марк. Он даже от неожиданной волны злости по ламинату стукает бедным кулаком. Через пару минут парень бегло осматривает ее истерзанные костяшки — рука все еще ныла, стреляя в плечо. На фоне пробегает писком мысль о трещине на двери ванной, но с чем-чем, но уж с этим Марк точно разберется.       Он не хотел всего этого, видит тот, кто есть наверху. — Ещё раз такое увижу — руки вырву.       Это сказано без каких либо эмоций. Просто, как обыденная вещь, ничего не значащая толком. А пятилетний Марк представил эту картину очень даже ярко и живо. И море крови обязательно. И меньше всего на свете ему хотелось бы расстраивать отца, потому что гнев его был нетипичным для родительского. Никаких криков. Но ты никогда не сомневаешься в том, что сказанное — правда. Да, родители много работали, мало уделяя время сыновьям, но кое-что все же, особенно отцу, удалось вбить им в головушки.       Марк больше не стал общаться с тем мальчиком из соседнего двора, шарахаясь, как от прокаженного.       Интересно, а вырвал бы руки ему мужчина прямо сейчас, узнав, что Минхён буквально умоляет на задворках сознания дать ему шанс все исправить, и целовать Донхёка везде, где дотянется? — Нет. Он бы просто убил, — нервно хохотнул Марк, тяжело переваливаясь на бок.