fracture

      Минхён постепенно привыкал к новой переменной там, где и так уравнение довольно сложное. Ещё и этот Сончан все продолжал крутиться под ногами, вставляя палки в колеса. И неважно, что Марк решил не признаваться в своих чувствах и оставит все как есть. Чон все так же вьется вокруг Хека, кажется, до сих пор ничего в упор не замечающего, — его же буквально раздевают глазами, причем, с двух сторон, даже полный идиот что-то заподозрил бы.       Марк прожигает изученную вдоль и поперек спину в свитере кофейного цвета. Донхек рубился, как маленький, в игровой автомат, и не обращал внимания на утомившихся друзей позади себя. Да, они снова гуляли втроем. И это не второй, и уже отнюдь не третий раз. С месяц как Марк не отступает от Хека ни на шаг, овчаркой перелаиваясь с, чтоб его, Чон Сончаном, тоже не закрывающим рот. Теперь было только так, ибо Минхен не готов больше оставлять их наедине. Теперь старший всегда соглашался на любое предложение, лишь бы быть рядом в такой вот момент и вцепиться зубами в соперника. Он свое не отдаст никому, тем более такому наглецу.       Но и себе, все же, запрещает действовать.       За месяц происходило всякое. И в университете, и вне его стен Сончан вел себя как обычно, даже намека не было на грусть или досаду от отказа. Именно поэтому у Марка все же возникали сомнения — а вдруг Хёк соврал? Но на него это не похоже. Да и кто этот «другой человек»? Пока он пытался решить головоломку, то непринужденное общение младшеньких выходило за рамки далее — Донхёк разрешал трогать себя за волосы, за руки, за талию, принимал «дружеские» знаки внимания от слишком поверившего в себя Сончана, последний разве что целоваться вновь не лез. Такое ощущение, что это не Хёк дурак, не замечающий симпатии, а Марк. Будто именно его держат за идиота, и это невероятно злило.       Больше говорить о симпатии Сончана он не решался. А если спрашивал про таинственный объект воздыхания, то Хёк дулся шутливо и увиливал от темы так, что не придерешься. Чертов конспиратор. Не сказать, что Марку стало намного легче, когда узнал, что у Сончана нет шансов.       Ведь есть шансы у кого-то другого, и это убивало.       Все, что Марк мог, так это скрипеть зубами. Напряжение всё равно не отпускало до последнего. Уж точно не тогда, когда стало известно, что Сончан — не самое худшее, что могло случиться. Не видя понравившегося Хёку человека, становилось дурнее в разы. С Чоном можно было хоть немного, но контролировать ситуацию. Если это вообще можно было назвать контролем.       Конечно ему было интересно, кто этот невидимый новый соперник. Но допытывать друга было бесполезно, поэтому Марк решил, что лучше решать проблемы по мере поступления — будет ограждать от того, что знает и видит. И это, безусловно, неправильно. Но то, что с ним происходит внутри, не описать словами. Каждое гребаное утро Марк умывается холодной водой и смотрит в зеркало, пытаясь найти себе и своему ублюдскому поведению оправдание. Но все тщетно. Он просто придурок. Кран закрывается на этом моменте, как и глаза.       Марк неровно дышать начинает, когда Хек у автомата громко смеётся и кричит им, что выиграл, не оборачиваясь. — Эй. — Что надо?       Выходит грубо, но когда Минхену не было плевать на то, как он общается с Сончаном? — Ничего. Просто интересно, когда ты уже прекратишь. — А ты? Насколько мне известно, тебя во френдзону засунули, — не упускает возможности Марк задеть за живое.       Сончан как-то долго смотрит на старшего Ли, и произносит, наконец: — Плохо тебе известно.       Марка ударило током. Он незамедлительно оборачивается в сторону надоевшего уже порядком донсена и пытается если не убить, то хотя бы поранить взглядом. — Что ты сказал? — Что слышал. Ты не сможешь помешать мне, я же говорил. Уже забыл?       Сончан, не дожидаясь ответа, отталкивается от стены с какими-то вычурными картинами на игровую тематику, и уверенно шагает к автоматам, где праздновал победу Хек. Минхен же не сводил глаз с твердой походки, не понимая, как и в тот злополучный вечер, что происходит. Чон подходит слишком близко, почти вплотную, и со спины обнимает Донхека. Тот не стал вырываться, воскликнув «Нет, ну вы видели?! Я рекорд побил!». Счастливый и полный удовлетворения смех заполнил собой каждый уголок здания. Каждый уголок сердца Марка.       Он сглатывает нервно вязкую слюну, пытаясь совладать с подступающей тошнотой. А перед глазами Сончан, крепко обнимающий это солнце и нахваливающий с ног до головы до ужаса вкрадчивым голосом. Тошнота не столько из-за ревности, сколько от размножившихся теперь сомнений. Соврал ли ему Донхек? Но ведь в тот день он выглядел и звучал вполне искренне. А если учесть ненависть Марка к их новому знакомому, то складывается впечатление, что Хек намеренно сгладил углы, не выдавая их отношения раньше времени. Но это все слишком странно, разумеется.       Марк всё ещё помнит тепло дыхания на шее и мягкость ладоней в своих. Как Хёк уткнулся макушкой в грудь, где гулко бьется сердце. Он все это помнит и любит воспроизводить до мелочей, особенно по ночам. И, ему стыдно признаться, но руки в такие моменты будто начинают жить отдельной жизнью. Да и салфеток больше приходится покупать. Ему резко стало нехорошо, когда в голове пронеслись с отчаянным стоном страстные образы. Вот он вдыхает запах крашенных волос. Вот он утыкается носом в смуглую шею. Вот он медленно и уверенно ведет по покрытой мурашками пояснице, задирая футболку вверх. И первый стон с пухлых губ на ухо. Марк краснеет до кончиков ушей, понимая, как это пошло, но ничего не может поделать с реакцией.       А еще он никак не мог поверить, что ему откровенно врали. Он не верит и не поверит. Сончан не может смириться с поражением и поэтому нарочно вводит смуту? В любом случае, дыхание с перебоями, и сердце готово выпрыгнуть из-под плена сосудов, чтобы, наконец, перестать работать. Оно устало, и Марк это отчётливо понимает, когда видит чужую мерзкую ладонь вдоль смуглых предплечий. Видит, как Донхек разворачивается с обворожительной улыбкой у Чона в руках и смотрит тому в глаза.       А вот Марк отворачивается. И уже не узнает, что там говорит Хёк. Блондин жмурит глаза так сильно, что после перед собой ничего не видно, кроме разноцветных кругов. Кроме обнимающихся Сончана и Донхека. Еще чуть-чуть, и он сорвется.       «Дыши. Главное, дышать», — Минхён пытается внушить себе спокойствие, досчитать до десяти и открыть глаза.       «Ненавижу этого сопляка», — вторит его ревность.       В конце концов Марк резко двигается с места в сторону парочки. На лице-кирпиче не было и намека на радость за Донхёка и какую-то там победу в детской игрушке. Там было только желание убивать. Он подлетает к ним за пару огромных шагов и дергает за руку на себя все еще улыбавшегося друга. — Марк, ты что? — Хёк тут же меняется в лице, обращая, наконец, внимание на Минхёна.       Парнишка недоуменно уставился на лучшего друга, пытаясь высвободить руку. Руки Сончана быстро и безвольно опускаются вдоль тела, под таким напором сложно было удержать того, кого хотелось обнимать. А Марк разве что молниями не стрелял из глаз. Картина маслом. Он дергает к себе Хёка, даже не смотря на последнего. — Вы закончили? — с тихой угрозой интересуется Марк у Сончана.       Сончан ухмыляется. — А тебе-то что? — Марк, да что с тобой, мать твою? — взрывается Донхёк, — Отпусти мою руку!       Минхён не слышит ничего, хотя Ли пытается перекричать музыку. Марк пытается сдержаться, чтобы не врезать. Даже после того поцелуя такого сильного желания съездить по самодовольной физиономии не было. А Сончан все ухмыляется, одними губами произнося «ну что за идиот?», явно намекая на то, что Марк ведет себя глупо. А он и вел себя так, да. Ему до смерти хотелось, чтобы все это оказалось неправдой. Сончан больше не должен касаться того, кто ему не принадлежит. Марк никогда не думал, что является собственником до мозга и костей. Хотя, можно подумать, что Донхёк его? — Сопляк. Какого черта ты творишь? — А ты, придурок конченый?       Оба не желали смиренно молчать, поливая друг друга дерьмом. — Марк!       Старший Ли неожиданно понимает, что слишком крепко сжимает тонкое смуглое запястье, того гляди и треснут косточки. Он смотрит на собственную хватку и, как в замедленной съемке, разжимает пальцы один за другим. Донхёк тут же выдергивает руку, потирая покрасневшее место и хмуро поглядывая на старшего. — И-извини, — растерянно запинается блондин, пряча глаза в пол. — Знаете что? Всё. Хватит с меня, — немного помолчав, твердо выдает Хёк, — С удовольствием проведу время наедине с собой. Без тебя, — указывает он на Сончана, — и без тебя, — затем на Марка.       Они тут же отвлекаются друг от друга, глядя удивленно на Хёка. Последний же даже не ждет никакого ответа. Уж кто-кто, а он если взорвался, то в прямом смысле. Он слишком долго делал вид, что все хорошо. Парень разворачивается и быстро направляется в сторону выхода. — Мда, — тянет Сончан, — какая же ты тупая мразь. — Да пошел ты нахуй, — шипит Марк, — Еще раз я увижу, как ты трогаешь его, то… — То что ты мне сделаешь? — Сончан хмыкает, подходя ближе, и с вызовом смотрит прямо в чужие, наполненные гневом, глаза. — То, клянусь, я тебе челюсть сверну, тварь. — Ой, как страшно, — паясничает Чон, — Ты во всем виноват. Ты виноват, что он вышел из себя. Если бы ты не был таким тупицей, то все было бы нормально. Но нет, тебе же надо влезть. Ни себе, ни людям, да?! — повышает голос Чон, больно тыкая Марка в плечо.       Марк опасно замахивается правой, но вовремя замечает охранника, заинтересованно посматривающего в их сторону. — Закрой свой поганый рот. И не лезь к нему. — Почему я не должен? Он нравится не только тебе. Только вот я, в отличие от некоторых, действую, а не отрицаю происходящее до потери пульса, — Сончан фыркает презрительно, выгибая бровь, — Если ты его так любишь, то скажи, в чем проблема?       Марк дергается и делает шаг назад. — Как же ты заебал… Хватит повторять одно и то же, — качает головой злой до чертиков Марк.       Но в этот раз он уже не отрицал, потому что будет выглядеть настоящим клоуном. — Повторять что? Правду? Скажи ему уже, перестань мучить и себя и его. И тогда я отстану, поверь, я не из тех, кто будет лезть в чужие отношения. А до тех пор, пока ты будешь вести себя, как мудак, то будешь наблюдать и получать то, что заслуживаешь. — Отъебись, — кидает злобно Марк, разворачиваясь на пятках в сторону выхода.       На улице он пытался дозвониться до Хёка, но звонки сбрасывали.

***

      От кого: Марк 20:03: Хёк-и, прости, пожалуйста. Мне очень стыдно перед тобой. 20:15: Я хочу все исправить. Пожалуйста, прости. 20:34: Скажи, что мне сделать? 21:10: Очень переживаю за тебя. Ответь, как сможешь. 22:06: Хотя бы напиши, что ты в порядке.       От кого: Донхёк 22:06: Я в порядке. Оставь меня в покое.       Марк вяло откидывает телефон на тумбочку, пока сам валяется на незаправленной кровати. Оставить в покое, так оставить. Ему это действительно было нужно, Марк понимает. Наверняка необходимо обмозговать такое поведение друзей, где сам являлся объектом спора. Интересно было, Сончан там тоже извиняется? Хотя, конечно же, да. «И ссыт в уши — будь здоров. Наверняка слаженные тирады написывает», — с неприязнью думает Марк, усаживаясь на кровати. Скорее всего то, что сказал Хёк по поводу Чона — правда. Он с обоими перестал разговаривать. Уже пара дней прошла, и они выпали на выходные, поэтому увидеться в университете не представлялось возможности. Марк хмурится. А вдруг он уже помирился и гуляет с Сончаном? Вдруг он слил ненужного, третьего человека, который вечно портит всю малину? А вдруг Сончан добился того, чего хотел? Минхёну больно думать об этом всём, он стыдиться такого мнения о лучшем друге. Но поганые зерна сомнений дали всходы, и парень задолбался их выдирать, ведь им не было конца.       Если честно, то слова Чона в игровом зале окончательно выбили из хоть какой-то колеи, неважно, что кривой. Минхёну просто необходимо бороться за свое счастье и сделать счастливым Донхёка, это ведь в его силах. Но как же это сложно — оставить в прошлом все свои принципы, свое пренебрежительное отношение к их общению. Как же сложно принять себя нового и осознать, что тебя вывернуло наизнанку. А перед глазами все так же стоят яркая улыбка и светящиеся радостью глаза.       Теперь Марку даже картина на стене не помогала думать. Потому что о чем думать кроме того человека, в которого влюблен до одури? Ему хотелось обнимать, как в тот раз, Донхёка, зарыться носом в крашеные мягкие волосы и дышать только им. Ему хотелось сорвать с пухлых губ долгожданный поцелуй, выразить в нем всю свою привязанность, все острое и щемящее чувство. Ему хотелось целовать гибкую шею, оставлять фиолетовые бутоны на ключицах. Жаль, что все это только мечты.

***

— Алло? Марк? — Привет, хён. Ты можешь говорить? — Конечно. Что-то случилось? Это, случаем, не с Хёком связано? — Да. — Ты что-то натворил?       Молчание в трубке затянулось. — Понятно. Выкладывай.

***