fracture

      Нет, Минхен не боится фильмов ужасов, в призраков не верит, но то, что раздается в тишине, заставляет побелеть от паники на несколько мгновений. Это никак не могло быть правдой. Не после такого выступления, что Марк устроил пару часов назад. Не после того, как он все же съездил тому сопляку по роже на глазах у толпы. На глазах у любимого человека, теперь Марк не боится думать об этом, потому что внутри все сжимается, стоит лишь на секунду представить жизнь без него.       Звук набираемого кода дверного замка раздается под медленными и основательными движениями пальцев. Эти пальцы по крайней мере сто раз уже набирали заученную комбинацию. И каждый раз оттенок настроения набиравшего отражался на звуке. То быстро, то медленно, то отрывисто, не попадая по клавишам, то слишком вяло. Марк научился определять настроение Донхека по получающейся мелодии. Сейчас же прослушивалась замученная в край обречённость с примесью уверенности в необходимости разговора. В необходимости выяснить все раз и навсегда.       Минхен не понимал, лёжа на полу среди разбитых в хлам машинок и осколков собственной души, почему тот пришел. «Я бы давно с собой не общался», — думается блондину в который раз. И это ещё одно дежавю. А воспоминания о том самом дне заставляют чувствовать себя предательски погано. Если бы Марк был нормальным человеком, то не допустил бы образование черной дыры между ними. По крайней мере, он так думает, ведь виноват по всем пунктам обвинения. Марк только недавно научился легко и без гнева признавать факт, что мудак.       Головная боль отдавалась щелчками с каждым нажатием кнопки замка. Минхен не может поднять тело с пола, чтобы элементарно пройти в коридор и взглянуть стыдливо в глаза тому, кого любит безмерно и не готов ни с кем делить. Когда-то он очень хотел, чтобы Донхёк оставил его в покое, но ровно до того момента, когда желание было исполнено. Пока у Донхека не появилась ещё одна цель и, судя по поцелуям и частым объятьям, посерьезнее. Марк понимает цену ошибки. Он давно уже понял, каким идиотом всегда был, когда увидел, как любимого человека целуют чужие губы. Он давно уже понял, насколько сильно жизнь любит пошутить.       Правда, почему-то никому не смешно.       Марк больше не хочет отталкивать. Он больше не хочет убегать от себя. И раз Хёк пришел к нему, значит пора, наконец, открыть рот и словами высказать все наболевшее. Он и на вечеринку эту ненужную шел, — да простит его Тэен-хен, — чтобы признаться в чувствах, рискнуть всем и разрушить ледяной панцирь, что столько времени не давал быть счастливым с Хеком. Ведь если подумать, их отношения на этом преодолении и строились. Сколько раз Донхёк пытался достучаться до парня, сколько раз он пытался сделать что-то, чтобы настоящие эмоции вышли наружу — не счесть. Марк не понимал, что ему именно это все время и было нужно. Когда в семье ты предоставлен сам себе, и эти свобода с самостоятельностью изредка, но стабильно приправлялись отцовской праведной ненавистью ко всему нестандартному и необычному, то начинаешь закрываться от окружающего мира, зацикливаясь на внутреннем. В конце концов Минхёну начало казаться, что разучился фильтровать нормальное от ненормального.       А Донхёк будто не от мира сего. Он для Марка всегда был инопланетным существом, тянущим щупальца куда не следует. Все взбалмошное поведение, какой-то непонятный «дружеский» флирт, навязчивые, а порой и нет, прикосновения — все это являлось тем, чего Марка учили сторониться до конца своих дней. Минхён много лет пытается разгадать загадку человечества под названием «Ли Донхёк», но терпит поражение раз за разом, не забывая до недавнего времени отталкивать и грубо пихать бедного и чересчур общительного Хёка. А последний никогда не терял веру в успех. Он выковыривал зажатого Марка из раковины с тупым упорством, пытаясь растормошить всякими непривычными и смущающими вещами. Даже зная, что грубо оттолкнут, он не сдавался. И сам толком до конца не понимал, зачем ему это нужно. Ну, сдался ему этот дурацкий Марк Ли? Но Донхёка как магнитом притягивало, он хотел этого чертового моллюска из раковины вытащить и показать, что это нормально — быть эмоциональным и свободно любить кого-то.       И в итоге сейчас этот Марк Ли сидит на полу собственной квартиры, обводит взглядом сломанную коллекцию, дороже которой ничего в жизни для него не было, и, затаив дыхание, слушает тихие и медленные шаги в коридоре человека, которого горячо полюбил. Который во много раз дороже всей этой коллекции. Который достучался, наконец. Который коснулся пальцами сердца сквозь некогда толстую кожу. Марк не был уверен, что именно этого добивался паренек, вряд ли у того была цель влюбить в себя лучшего друга. Может, он и пошлет его куда подальше, стоит лишь старшему признаться. Но все же, хотелось надеяться на лучшее. Даже после того, что Марк натворил.       Шаги сзади стихли, а спину теперь будто бы обжигало. Минхён почти вслух хмыкает — а чего он ожидал от солнца? Невозможно эту звезду попросить светить слабее. До ушей доносится медленный, полный горечи и совсем немного удивления, вздох. Да, не эту картину Хёк ожидал увидеть. А блондин ковыряется нервозно в ногтях, вспоминая невольно об уже реальной, той самой картине с морем. Чуть позже молодой человек замечает ее, валяющуюся среди мелких деталек в углу, рядом с ножками рабочего стола.       Марк все же находит в себе остатки смелости и, как в замедленной съемке, оборачивается к дверному проему, ожидая увидеть гнев, ярость, ненависть, или что-то похожее на это. Ему казалось, что так будет правильно, он ведь действительно заслужил.       Но видит только острую боль, отчего захотелось прострелить себе башку из дробаша.       Донхёк стоит, привалившись правым плечом и виском к косяку. У него будто сил не было ни на что, кроме как бороться на последнем издыхании с этой самой болью, не щадившей хрупкое тело. Этой душевной боли абсолютно плевать, кого терзать и разрывать на куски. Она тарабанила изнутри по костям грудной клетки, тыкала иглами в кровью обливающееся сердце. Хёк смотрит прямо в глаза, а его нижняя губа подрагивает, будто хочет что-то сказать. Повисшая тишина звенела и скрежетала так, что становилось невыносимо. Минхен резко поднимается с пола, случайно наступая на сломанную машинку. Та резью впилась в стопу, но это ни в какое сравнение не идет с ощущениями друга. — Донхёк-а?..       Голос дает слабину и срывается, ведь еще совсем недавно Марк кричал до хрипа и мечтал исчезнуть из этого мира, лишь бы больше никто не пострадал от его бестолковости. Лишь бы Хёк-и больше не страдал от этого. Донсен ничего не отвечает, лишь губу дрожащую прикусывает. Марк пробует медленно, осторожно, внимательно следя за реакцией, приблизиться к застывшему парнишке. Но тот дергается, мотая головой пару раз и выставляя левую руку вперед. — Лучше не подходи. — Я хочу поговорить, — останавливается Марк. — Так говори. Подходить для этого не нужно.       Вот и все, отступать больше некуда. Раньше Марк использовал бы любую возможность. Перед глазами калейдоскопом проносятся события последних месяцев, начиная с того, как сильно он толкнул Донхёка к холодильнику, заканчивая болевшими костяшками после недавней драки в одни ворота. Ему дают второй шанс выложить все, как есть. — Прости меня, — начинает он, потупив взгляд, — Прости, что веду себя как идиот.       Донхёк даже не шевелится, терпеливо слушая, что будет дальше. Только брови сведены к переносице, ведь каждое слово лучшего друга помогает выуживать иголки из глубин сердца. Да, ему определенно становится легче, когда Марк говорит с ним. Потому что все время, что парни знакомы, ему приходится чуть ли не клещами вытаскивать каждое слово, как те самые иголки сейчас. — Я шел туда, чтобы расставить все по местам, поговорить с тобой. Но я никак не ожидал… — Марк неопределенно машет рукой в воздухе, но Хёк прекрасно понял, о чем речь, — Я потерял голову от злости. Прости, что повел себя так, я не должен был. И вряд ли этому есть какое-то оправдание.       Донхёк кивает коротко, рассматривая дергающийся кадык и маленькую родинку слева на шее. — Я ведь не просто так спрашивал, нравится ли тебе Сончан. Получается, что ты врал мне? — на этих словах морщинка на переносице Донхёка становится глубже, — Иначе как объяснить ваше воркование?       Раздражение застряло комом в горле — не сглотнуть, не выплюнуть, но Минхён сдерживается, лишь бы не нагрубить и вновь все не испортить. Он осторожничает, медленно подбирается к основной части. Он слишком сильно боится, что Донхёк вообще перестанет с ним общаться, что вполне обосновано. Что входная дверь хлопнет и больше никто не будет набирать код. А с другой стороны ему до тошноты, до рвоты необходимо кричать о своей жгучей ревности так, чтобы весь мир услышал и чтобы услышал Донхёк. Не дожидаясь ответа последнего, Марк продолжает: — Я знаю, что ты ему нравишься. Знаю, потому что он сам мне об этом говорил. И что он добьется взаимности, чему никто и ничто не помеха. Но я не мог, просто не мог этого допустить, потому что… — голос начинает дрожать под пристальным и цепким взглядом.       Марк задумался. Как вообще можно на простых человеческих словах, даже всех языков мира, всевозможными звуками передать не имеющий границ спектр этого глубокого, вязкого и затягивающего, как трясина, чувства? Одного «я тебя люблю» не хватит для выражения безграничного трепета наравне с бабочками в животе. Марк, единожды вступив на обманчиво прочную дорожку, погружался теперь все дальше и дальше, залегая на дно. Минхён исключительно только теплоту испытывает к этому непоседливому инопланетянину, по вине которого увяз по самое не хочу. Конечно, глупо обвинять в собственной «слепоте» другого человека, но Минхен только и делал в последние месяцы, что искал виноватых и выбирал неправильное направление.       Та фраза, которую обычно люди говорят, не может передать и тысячной процента любви к Донхеку. Пока старший Ли обдумывал как лучше признаться, Хёк начал терять остатки терпения, складывая руки на груди. Похоже, что он боялся и желал услышать причину в равной степени. — Потому что «что»?       Марк вскидывает взгляд, полный решимости. И трогается с места, задевая босыми ступнями жалобно звякающие машинки. — Не подходи… — вновь хрипло предупреждает его младший, но даже не думая самому отступать обратно в темноту коридора.       Минхён приближается уверенно и стремительно, не обращая внимания на просьбы, продиктованные, наверняка, ужасом. Ведь увиденного, к сожалению, больше не развидеть, и такой Марк навевал исключительно страх с защитной реакцией. Блондин становится вплотную к парню, заглядывая в припухшие, с оттенком темно-розового, глаза. Донхёк плакал какое-то время назад, не надо быть семи пядей во лбу. — Потому что я только сегодня понял окончательно, от чего все время отказывался, — еле слышно шепчет Минхен, заглядывая в глубину чужой, но вместе с тем родной души.       У Донхека сейчас там ничего, кроме бурлящей огромными волнами адской бури нельзя зафиксировать, но Марку хочется разбиться в ней о камни. Слиться вместе с пеной сожалений и переживаний, быть единым целым с потоком беспокойных вод, норовящих выплеснуться из глаз в любой момент. — О чем ты? — Хек шепчет точно также в ответ, почти не моргая.       Он замер перед опасностью. А Марк стал ею уже давно. С ним Донхек боялся быть разбитым. Только не с ним. Марк в этот раз не позволит растерянности взять верх, пуская происходящее на самотек. Он плавно ведёт вдоль смуглых и неприкрытых рукавами футболки предплечий, чувствуя напряжение мышц. — Я тебя люблю.       Под подушечками пальцев мелкая и частая дрожь. На Донхека больно смотреть — он дернулся от этих слов, словно от пощёчины. Искусанные губы закрывались и открывались, будто он выброшенная рыба на берег. Расширенные глаза бегали по лицу напротив, выискивая какие-то намеки на шутку, но ведь Марк редко шутит. И в один миг все оборвалось. Донхек тяжело и протяжно выдохнул, хватаясь ладонями за налившиеся свинцом виски. Он немного потоптался на месте, не понимая, куда отступить, ведь Минхен подошёл ещё ближе, прижимая к холодному дверному косяку. — Донхек-а…       Хек ничего не ответил, только лишь во всепоглощающем смятении тяжелой головой помотал. Худые плечи его опустились, он весь как-то уменьшился и сгорбился, и Марку очень хотелось защитить, спрятать в недрах бешено бьющегося сердца такого, потерявшего, кажется, всякую надежду на сохранение их отношений, донсена. Марк касается ладонями чужих, меньших по размеру и в стальной хватке все еще сжимающих голову. Донхек на касание к себе только лишь зубы стиснул сильнее. А Минхен ещё ни разу за всю жизнь не чувствовал себя более потерянным, чем сейчас, когда перед ним в приступе беззвучного плача заходится обессиленный Хек-и, его вечно жизнерадостный, неунывающий и солнечный некогда Хек-и. — Хек-и… — Нет. Заткнись, просто заткнись, Марк.       Это прозвучало надломленно и все так же болезненно, будто все, что было до этого между ними, в самом деле стало бессмысленным. Донхек шипел от невыносимо болевшей теперь колотой раны, вновь нанесенной Марком. Вытаскивали иголки, вытаскивали, а вместо них туда залетает кинжал. Младший рот закрыл себе, лишь бы лишнего звука больше не издать, пытаясь восстановить гребаное дыхание, досчитать до десяти и взять себя в руки. Марку ничего не оставалось, как молча наблюдать за пытающимся успокоиться другом. Другом ли? . Больше нет. Теперь Ли пойдет до конца, лишь бы перевести отношения на новую ступень. Только вот ниже или выше — даже страшно предположить, что в итоге получится, ведь не все зависит от него в данный момент. Он даже толком понять не может, ненавидят его за эту чертову любовь или нет.       Тот с того ни с сего резко отшатывается от Минхена, грубо сбрасывая горячие кисти с собственных запястий. — Не трогай меня и отойди. Живо.       Донхек руку напряжённую выставляет вперёд и отталкивает Марка, заставляя встать на «безопасном» расстоянии. В полуметре друг от друга Минхену стало ещё невыносимее. Ему хотелось трогать Хека везде, обнимать до хруста костей и любить до сорванного дыхания. Но на настойчивый стук эти двери никто не открывает. Зато пару часов назад они были открыты для Сончана. Минхён на пару секунд морщится, пытаясь задушить ревнивого льва внутри, так не к месту начавшего рычать.       Шатен больше не плачет. Он неаккуратно и быстро стёр тыльной стороной ладони скупые слезы и шмыгнул носом. Видно, что собрался с духом. Возможно, вспомнил, как Марк в школе всю дорогу повторял «не реви, как девчонка, все нормально будет». Нормально… Донхеку теперь в это сложно поверить, хотя раньше слушал внимательно все, что скажет любимый хен, уже внушавшего уверенность только одним своим видом. Да всегда так было до последнего момента, пока Марку самому перестало хватать той твердолобой уверенности. — Ответь мне, хён, — обращение заставило нахмуриться Марка, — Ты издеваешься надо мной? Скажи, что ты просто любишь издеваться над таким дурачком-Донхеком, никогда и слова поперек тебе не сказавшим? Ведь он никуда от тебя не денется, поэтому можно вести себя как ебанутый? — Нет, что… — пытается Марк воспротивиться, но его грубо пихают всё ещё выставленной вперёд и ограничивающей расстояние рукой. — Какого черта, Марк Ли? Чего ты хочешь добиться этим? Чтобы я на шею кинулся, как раньше?! — на последнем слове Донхек вскрикнул отчаянно, — Не будет так, как раньше, Марк!       Глаза его наполнены гневом, причина которого была понятна Марку, как черным по белому. Но слишком тяжело понимать, что этой причиной ты сам и являешься. Донхек тем временем продолжает наступать вопросами. — Да за что ты так со мной?! Все время, сколько мы знакомы, я получал от тебя столько дерьма, что впору захлебнуться. Но я верил только в лучшее, как идиот. Я искал твоему ублюдскому поведению оправдания, потому что ты дорог мне, мать твою! Я… Да я… Да я и сейчас ищу их, понимаешь?!       Донхек перестал сдерживаться в выражениях и тонах. К вытянутой руке присоединилась и вторая следом, грубо и неприятно отпихивая Минхена в грудь ещё дальше, вглубь этой, ставшей совсем чужой и убогой в разрухе, комнаты. — Ну почему ты такой мудак?! Почему?! — Хек кричит, не жалея связок и покоя соседей. — Не знаю, ну, врежь мне! — кричит в ответ Марк.       И ожидаемо получает по лицу. Донхек ударил наотмашь, с невозможно громким и хлестким звуком, рассекая нижнюю губу Минхена. Последний резко замолкает, хватаясь ладонями за лицо и отшатываясь. Задев одну из палок стеллажа, разбитого и валяющегося на полу, послышался противный лязг металла. Марк морщится и шипит, но терпит. Потому что заслуженно. «А у него тяжелая рука», — мелькает глупое и неважное замечание на задворках сознания. Донхек шумно дышит и старательно сдерживает порыв подойти и помочь, извиниться. В школе он всегда обрабатывал ранки своего хена, когда тот из-за сорванца-Донхека, вляпывался в очередное дерьмо, например, падение на асфальт, пока бегали от охранника. Да, Марк не был любителем таких забав, но почему-то не мог бросить беснующегося донсена. — Тебе всегда было плевать, — через несколько минут напряжённого молчания Донхек начинает говорить дальше, мысленно унимая боль в правой руке, а Марк тем временем привык к резям в губе. — Особенно на то, что мне больно, когда ты отшатываешься от меня, как от прокаженного. Конечно, я не подарок и слишком гиперактивный, но… боже, — парень не смог дальше продолжить, тяжело выдыхая и обессиленно опуская руки, — Да, пожалуй, это моя вина. Не надо было быть таким навязчивым и мечтательным дебилом. Я просто мог оставить тебя в покое, не трогать, но это виделось мне чем-то невозможным, ведь я же… — Донхёк запинается, быстро кусая губы, словно сдерживая ненужные слова, — Я привык, что моим чувствам нет полноценного выхода вместе с тобой. Вокруг страдали все поочередно, пока терпели мои заскоки в форме обнимашек коалы, сам знаешь. Но я действительно старался что-то изменить. Я старался измениться, не лезть лишний раз к тебе, хоть и тяжело было, и к ним тоже, ведь они не виноваты.       Донхек заканчивал уже полушепотом, будто с каждым словом он терял часть жизненной силы. Марк молчал, пораженно уставившись на него и уже не держась за разбитую губу. — Я смирился с тем, что неинтересен тебе как… — Хек запнулся, потупив взгляд, уставившись куда-то сквозь Минхена, — Как парень. Я прошу прощения, что вел себя так вызывающе, видел же, что тебе неприятно. Но ты не представляешь что это такое, когда много лет не можешь даже обнять нормально или в глаза посмотреть, потому что искреннее желание Марка Ли — это чтобы я оставил его в покое.       Сердце в ту же секунду совершает кульбит, и до Марка доходит весь смысл сказанного.       «Неужели это значит, что…?»