Энди.
27 октября 2020 г., 21:42
Когда Эшли, расположившись на ковре рядом, снова начал недвусмысленно поглаживать его пребывающее в блаженной истоме тело, Энди встрепенулся было привстать, задать вопрос, но был остановлен властной рукой, сначала придавившей его к кушетке, а потом на мгновение закрывшей рот:
— Лежи! И помолчи! Потом мне все выскажешь.
О да, командовать Парди умел! Когда он на пару тонов понижал голос, становившийся от этого будоражащим и приятно-угрожающим, хотелось сию же секунду подчиниться, распластавшись у его ног, и по-собачьи держать в зубах принесенные тапочки.
Энди неуверенно лизнул его ладонь в знак согласия и полной капитуляции, за что его поощряюще потрепали за ушком — хороший мальчик, понятливый. А потом мир снова закрутился в спираль, по стенкам которой с центробежной силой размазались разрозненные пиксели его сознания. Действия ли Эшли, снова с завидной сноровкой взявшегося за него, стали тому виной, или окончательно накрыл шок от происходящего, но Энди послушно и безропотно отдался в уверенные и настойчивые руки, смутно осознавая, что мечтал о них еще с момента пресловутой оргии, наблюдая за их порханием по телу безымянной девицы.
Энди уже не порывался что-то спрашивать или комментировать. Когда ты раскрыт по полной, упираясь лопатками в ковер, с ногами на плечах переместившегося на оттоманку Эшли, до упора нанизанный на его член, сил хватает лишь на сиплые стоны. Что горло сорвано к херам, Энди осознает лишь потом, когда через день доберётся до студии и сделает неудачную попытку записать вокал, приведя в ужас своих гитаристов и вызвав саркастическую усмешку Парди. А пока Эшли крепко удерживал его бедра в этой неестественной, но идеальной для проникновения позе и размашисто двигался в нем в сводящем с ума рваном ритме. Энди чудилось, что он балансирует на зыбкой грани в секундах от экстаза уже бесконечно долго, а чувство времени атрофировалось вместе со стыдом. До ужаса хотелось кончить, прекратить эту пытку, вот только дотянуться руками до болезненно пульсирующего члена в выгнутой ломаной дугой стойке оказалось весьма затруднительно, да и Эшли ощерился на его попытки ускорить процесс:
— Эй, не так быстро! Я еще не успел тебя распробовать!
И Энди, словно в наказание, был ловко перевернут в позу разъехавшейся на льду лягушки, еле успев опереться ладонями в пол. Он слабо охнул, опускаясь щекой в длинный ворс ковра, и на миг встретился глазами с немигающим кошачьим взглядом — Аброкет обнаружился в двух шагах от него и как-то подозрительно хищно облизывался, глядя на его ухо. Впрочем, наверное, это был просто глюк от мозговыносящего траха — Энди моргнул, и кот исчез. Когда же через полную сладких мук вечность Энди подняли и усадили верхом на колени, он снова невольно вздрогнул — теперь от демонического красного огонька, вспыхнувшего в глазах разгоряченного Парди. Ничего сверхъестественного, Энди сотни раз видел этот взгляд, обращенный к залу и камерам, но оказаться самому под его прицелом в такой интимный момент стало почти непосильным испытанием. Энди мерещилось, что Эшли оплел его собой, словно проглотил, затянул в сомкнувшую створки раковину, где он вращался, как кур в гриле, надетый на вертел. Эшли одновременно обволакивал и пронзал его собой, сжигая изнутри и снаружи, затягивая все глубже в пучину исступленного беспамятства. «Если секс с ним каждый раз такой нереальный — неудивительно, что от баб отбою нет!» — была последняя связная мысль Энди. А после мелькали лишь обрывки странных образов в испепеляющем, взрывающим нутро безумии, окончательно расплавляющем рассудок.
На этот раз Энди вырубился надолго. И не смог увидеть довольную улыбку обожравшегося сметаной кошака, которой обменялись Эшли и его вальяжно потянувший на шкуре у камина фамильяр.
С этого дня, на исходе плавно перетекшего в долгую хмельную ночь, для них двоих началась новая жизнь — полная многозначительных взглядов, незаметных касаний, маленьких секретов и понятных лишь им двоим намеков. Энди окончательно слетел с катушек в своей одержимости. А как иначе назвать это болезненное желание постоянно быть рядом, в идеале - вжаться всем телом в Парди, угнездившись у него на коленях, или пасть ниц, обвившись ужом вокруг его обтянутых черной кожей стройных ног. Энди при каждом удобном и не очень случае рвался целовать тонкие насмешливые губы, высокие яблочки скул, глянцевую от пота кожу обнаженного торса и так далее, вплоть до его излюбленных сапог и асфальта, по которому они ступали. Не сдерживай его Эшли, они бы давно спалились перед всем миром, а не только перед ребятами из группы и кое-кем из стаффа.
— Осторожно, Ди, не заигрывайся! — осаживал он суровым взглядом и тут же сам притягивал Бирсака для жаркого грязного поцелуя, зажимая в очередном углу. Энди начинал всерьез опасаться за свою вменяемость, раз за разом мешая и путая сны и явь. Парди продолжал сниться ему в поражающих изощренным неистовством фантасмагориях. Видимо Энди слишком сильно тронулся по нему в реальности, вот и получал по ночам откаты в виде дьявольских вакханалий с Эшли в главной роли. Слишком сладко было купаться в его внимании, путаться в паутине его странной нежности, в одну секунду обращающейся в алчную тьму, оставляющую ожоги на теле и душе. Нет, Энди только радовался такому количеству Эшли в своей жизни, да пусть хоть 24/7 будет! Но требуемая доза день ото дня неумолимо росла, и если Эшли не объявлялся пару дней или не снился пару ночей – наступала жесткая ломка. И Энди вел себя как озверевший наркоман, когда басист, наконец, появлялся в студии после кратковременного перерыва. Пожирал его ненасытным взглядом, втягивал носом его запах и почти бесконтрольно, блядски притирался к Эшли, стоило тому оказаться в пределах досягаемости.
Так прошло несколько месяцев, и вот Парди постепенно, неуловимо медленно начал отдаляться от него, возможно, устав от такого навязчивого обожания. И Энди, почуяв это, стал делать ошибки. Глупые и стандартные, как делали миллионы людей до него. Он то пытался демонстративно игнорировать Эшли, то провоцировал его на ревность или закатывал экзальтированные сцены, то чуть ли не прилюдно бросался ему на шею, искупая свои косяки страстным примирительным сексом. Эшли на эти ухищрения не велся, смотрел с грустью и пониманием, словно видел его насквозь, лишь успокаивающе гладил по волосам, когда Энди от избытка сжирающих его чувств отчаянно рыдал у него на груди. Парди пресекал на корню все попытки разговоров на тему «что между нами», не собираясь давать названия чувствам и отношениям, просто позволяя им быть. И Энди пришлось смириться, принимая то, что давал ему Эшли здесь и сейчас, без загадок на будущее и определений настоящего. Их ночи оставались все такими же горячечными, несмотря на дневные недомолвки. Но Эшли по-прежнему не гнушался легкодоступными особами, часто сваливал без него в компании своих странных друзей, а то и вовсе зависал с какими-то сомнительными типами, плескаясь с ними в джакузи, о чем потом злорадно оповещал его Твиттер, в общем, гулял сам по себе, как навязанный ему неведомым другом черный питомец. Эшли во всех смыслах был неуловимым, как ртуть: исчезал и возвращался внезапно, томил ожиданием и награждал блаженством, выглядел то донельзя брутальным, то изящным и почти женственным. Энди до сих пор поражало, как Парди при своей стройной комплекции умудрялся без видимого напряжения с азартом крутить его в постели, с легкостью переворачивая с ног на голову по двадцать раз за ночь.
— Почему с тобой, как ни с кем? — в который раз, задыхаясь, шептал Энди. — Так ярко, так безумно, хоть и знаю тебя всего вплоть до родинки, а каждый раз как первый! Ты меня словно не в зад, а в мозг имеешь! А уж что ты в моих снах творишь…
— Может, потому что я — не кто-то? — самодовольно ухмыляясь, отвечал Эшли. — И что же я делаю в твоих снах, расскажешь, мм?
Энди лишь сокрушенно мотал головой, умудряясь покраснеть до корней волос от обрывочных воспоминаний о своих ночных приключениях, без сомнения навеянных его извращенными дневными фантазиями. Шипастые лоснящиеся демоны с глянцево-черными тентаклями, косматые монстры с огромными членами, яростные похотливые гибриды птиц, рыб и ящеров — целый пантеон чудовищ, избравших предметом своего неиссякаемого вожделения Энди. Сам Босх бы от зависти удавился, покажи ему кто-то это летуче-ползающее злоебучее многообразие. И у каждого из них были лицо и голос Эшли. Но Энди теперь стонал в своих кошмарах не от ужаса, а от томительного, запредельного кайфа, когда в глазах цветными всполохами кровавых зарниц рвалось небо, а тело рвалось на части, исполосованное стилетами мультиоргазмов.
