Мистерия

Сеул, апрель 2015. 1:12 pm.

      Несмотря на скверное настроение, Лин продолжала воскрешать в своей голове воспоминания, пролистывать историю собственной жизни, в попытке найти больше изъянов и уродств, навсегда отпечатанных на её образе. Под закрытыми веками ползли фантомные тени прошлого, переплетаясь и путаясь с холодным настоящим так крепко, что самое острое лезвие ножа не способно было разделить их.       Дима не писал ей и не звонил пятый день подряд, глупо отшутился о скором приезде и подарке на приближающееся день рождения, но больше не выходил на связь. В обычное время Монкут и не подумала бы прокручивать в голове сотни вариаций его местоположения и занятий, но играть в сильную и независимую порядком надоело, а борьба с ревностью выжимала досуха. Проще было признаться хотя бы самой себе, что нутро разъедает ревность, чем и дальше дёргаться и изводиться мыслями о неправильности.       Один день без общения обернулся пятью, и Лин чувствовала себя забытой. Дима имел склонность уходить в работу с головой до такой степени, что элементарно забывал поесть, не то что отвечать на звонки матери и её сообщения, но Монкут чувствовала — здесь другое. Думать об этом было сродни изощрённой пытке, которой она подвергала себя который день без передышки, словно за короткий срок это стало единственной возможностью объяснить происходящее.       Лин находилась в бесконечном поиске ответов на бесполезные вопросы.       От Юли она узнала, что Дима живой, работает, а по вечерам теряется на улицах Питера. Монкут представляла, как Уваров глушит бутылку водки на набережной, как с долей вычурности пачкает пеплом асфальт и тушит сигареты о край железного забора. От этой картины бросало в дрожь, и руки сами тянулись отправить пропитанные непониманием и злостью сообщения. Она отправила порядка десяти, но Дима не ответил ни на одно. Даже не прочитал.       Что творилось с ними, в какой вселенной растворялись их отношения, Монкут не имела понятия.       Уваров не давал ответов.       Несмотря на апрель, на улице холодно. Лин кутала пальцы в рукаве утеплённой джинсовки и тут же обжигала кончики о горячее маленькое пламя. Живой огонёк загорался и тух по щелчку зажигалки, мелькал на понуром лице отсветом тепла.       Часы упрямо шли вперёд, уже давно перевалило за полночь.       Домой возвращаться не хотелось.       Холодные ночи преследовали её, даже когда квартира была нагрета полуденным весенним солнцем и обогревателем, а плюшевый медведь из детства прятался под одеялом.       Без Димы в Сеуле стало холодно. Это простое объяснение пришло в голову в среду на той неделе и не собиралось уходить, вцепилось клещом.       Отвлечься удавалось только в рабочие часы, но в свободное время все мысли были только об одном. Лин старалась занимать свою голову другими вещами и людьми, лишь бы заполнить растущую внутри пустоту.       Спину холодила стена какого-то офисного здания, вычурного и высокого, где с утра по пыльным стёклам скакали солнечные зайчики.       Сейчас, если поднять голову вверх, к облакам, можно было увидеть мерцающие огни на тридцатом этаже и тусклый свет звёздного серебра. Небо по весне здесь было светлее и мягче, но отголоски зимней стужи скрывались вдали от шумного Сеула, там, где краски сгущались, обволакивали, словно непроницаемая водная гладь. Лин возрождала в своей памяти декабрьский ветер и смотровую площадку, где людей можно было пересчитать по пальцам, но вид открывался изумительной красоты.       Она не была фотографом или художником, не могла изобразить переплетение природы и города на снимке или на холсте, но достала из старой школьной сумочки потрёпанный блокнот и набросала пару строчек искреннего восхищения. Жёлтые страницы хрустели под пальцами, буквы, написанные чёрной гелиевой ручкой, смазывались от неаккуратных движений, отпечатывались на соседнем листе.       Монкут не писала стихи давно, года два или больше, но расплывчатые пятна огней вдали, родные руки на талии и тихое и едва уловимое в ночной суматохе перешёптывание деревьев проникли в самую душу, достали из глубины похороненное под гнётом суетливой чехарды вдохновение.       Строки легли ровно, гладко, словно и не было двухгодовалого перерыва, словно только вчера она исписывала страницы набросками куплетов. Но после той декабрьской вспышки ни одного предложения не осталось на бумаге.       От размышлений оторвал чужой голос, и Лин очухалась, сбросила пелену раздумий. Взгляд метнулся к чужим кроссовкам, бело-зелёным, с чистыми шнурками, затем к кистям рук.       — Я взял горячий, держи.       — Спасибо, Хоби.       Для прохладного вечера Хосок был легко одет, либо Монкут все ещё преследовали сибирские морозы. Лёгким движением руки он снова закинул светлый капюшон толстовки поверх кепки, который почему-то так и норовил слететь с его головы, и отдал Лин пластиковый стаканчик.       Монкут приняла кофе, с наслаждением отмечая теплоту, разлившуюся от кончиков пальцев по кистям и выше.       Их ночная прогулка была совершенно спонтанным решением Чона, который не терпел лишних возражений и не особо рвался в теплоту общежития. Лин не знала, какие мысли руководили его действиями, но с тихой благодарностью следовала за ним по пятам.       Лучше провести это время с другом, чем маяться от бессонницы в холодной постели.       Лин и Хосок не виделись так часто, как бы им того хотелось, но вырвать из расписания время всё же удавалось. Забитый график давил на нервы даже такому оптимистичному и трудолюбивому человеку, как Чон, и ему тоже требовалась эмоциональная разгрузка в подобных дружеских встречах. Общение давало возможность абстрагироваться от реальности, нарисовать воображаемую картину, где он — обыкновенный студент, которому чуть за двадцать, и все его заботы вертятся вокруг учебного процесса, друзей и заработка.       Хосок не отказывался от действительности, наоборот, трезво оценивал всё то, что у него есть и был предельно доволен, но временами усталости скапливалось больше, чем он мог вынести на своих плечах.       Лин размышляла похожими категориями с поправкой на любовные переживания.       Они двинулись вдоль улицы, затем свернули в переулки, собираясь пройти окольными путями до более свободных мест.       — Можно вопрос?       В гомоне чужих голосов слова почти потерялись, но Монкут расслышала их и согласно промычала в ответ.       — Ты куришь? — в его голосе не было слышно осуждения, только обыкновенное любопытство. Лин усмехнулась: из всего многообразия вопросов, которые он мог бы задать, украдкой на протяжении нескольких минут выискивая на её лице следы озабоченности и печали, он поинтересовался об этом. Хоби, не дождавшись прямого ответа, поспешил пояснить:       — Зажигалка. Некурящие обычно их с собой не носят.       — Курю, — Лин согласно качнула головой и сделала глоток горячего мокко. Бесполезно играть в праведницу и говорить, что ей хватило сил держаться и дальше, не идя на поводу у переживаний, но лгать себе не хотелось. — Временами, когда силы на исходе и совсем невмоготу.       — Наперекор менеджеру и контракту? — Хосок повертел стаканчик в руках, и лёд в ёмкости забавно стукнул о стенки. — Да ты опасная, нуна.       Лин расслабленно улыбнулась и повела плечами.       — Менеджер Ван знает, — и в этом её никто не переубедит, — просто терпит. Пока что. Так что не такая я и опасная, на самом деле.       — Не скажи-и, — Чон в прекрасном настроении, хотя в подобное время суток его не так часто можно застать бодрствующим в полной мере (у Тэхёна развязывался язык в её присутствии, и они успевали говорить о разных вещах). — Иногда от твоего взгляда и хмурого лица в дрожь бросает.       — У меня от постоянной улыбки скулы сводит и это превращается в какой-то оскал. Вот тогда жутко.       — Но пошла в индустрию, где требуется постоянно держать счастливое лицо. Нелогично.       — Человек сам по себе существо нелогичное, — Лин пожала плечами, отдалённо понимая, что сейчас её жизнь складывалась в прямой смысл этого короткого слова.       Яркие вывески мелькали пятнами в расфокусе, но иногда взгляд падал на крупные буквы названия какого-нибудь заведения. Картинка оставалась перед глазами на пару последующих минут, пока её не заменяла другая, более свежая и красочная.       Повсюду были люди, разбросанные по кафе, барам, ресторанам и клубам, что с наступлением сумерек превращались в сотни искусных соблазнительниц, открывающим свои двери для каждого и приглашая в свою обитель скучающих путников. Уставшие от рабочей суеты граждане спешили снять стресс за баночкой пива в кругу друзей или в полутьме клубного зала.       — Ты когда-нибудь был в клубе? — не было секретом, что Хоби и остальные ребята пришли в компанию ещё юными людьми, которые умудрялись совмещать учёбу и усиленные тренировки, и вряд ли у них была возможность познать подобное веселье. Но Лин отчётливо помнила обрывки рассказов Хосока о его карьере уличного танцора, и это давало почву другим размышлениям.       — Один раз, — кивнул Чон. — Это было ещё до того, как я попал в Big Hit.       — Но тебе не было девятнадцати…¹       Хосок весело прицокнул языком и улыбнулся, склонив голову вбок. В его тёмных глазах отражались лукавые огоньки и толика смущения открывшимся фактом.       Лин спокойно рассмеялась, слегка хлопнув друга по плечу.       — Всё понятно, опасный Хоби.       — Я попал туда случайно!       — Передо мной можешь не оправдываться!       — Правда! — Хосок улыбнулся, перестроил шаг так, чтобы Лин шла дальше от обочины. — Это было в конце нулевых, мы с группой участвовали в соревнованиях. Ну, знаешь, уличные баттлы. Тогда же эта индустрия только набирала популярность, особо неоткуда было опыта набраться, поэтому баттлы были хорошей возможностью научиться чему-то новому и показать себя. В финале соревновались против одной группы, ребята там были ненамного старше нас, но двое из них совершеннолетние. Потом заобщались, ну и как-то затянули нас в клуб. То ли по каким-то связям, то ли сам клуб был из разряда не самых хороших мест…       — И как тебе, запомнилось?       — Запомнилось только то, как я быстро оттуда слинял, — Хосок весело засмеялся, и Лин подхватила его настроение с лёгкостью на душе. — Я тогда не знал, как перед мамой оправдываться, когда пришёл ночью. Повезло, что сестра помогла.       — Я не любитель клубов, но у меня тоже есть парочка похожих историй…       Ночная прохлада приятно остужала мысли, и Монкут делала частые и глубокие вдохи, улавливая среди прочих ароматов запах холодного американо — им пахло особенно сильно, потому что Чон выкинул треснувшую крышку пару минут назад. Она расслабила плечи, сбросила скованность с действий и эмоций, позволяя Хосоку увести её от мрачных переживаний в обсуждение приятных вещей.       Они дружат всего ничего — месяца четыре по календарю, но с каждой встречей всё больше проникались человеческой симпатией друг к другу. У них разные характеры и увлечения, за исключением танцев, но судьба сделала ставку на притягивающиеся противоположности и не прогадала.       Не тая ничего за душой, Лин могла с уверенностью сказать, что ей легко в обществе Хосока, пусть его излишняя активность порою утомляла. Чон, в свою очередь, не всегда мог подстроиться под чужую медлительность. С ходьбой обстояли похожие дела, поэтому он замедлял широкий шаг, чтобы подруга могла нагнать его.       Вопреки всему, им было интересно друг с другом.       — Скажи мне честно, СМИ устроят скандал, если увидят нас вместе? — подобный аспект жизни айдолов весьма интересовал Монкут, ведь меньшее, чего ей хотелось — создавать лишние проблемы новоиспечённому другу. Пресса весьма опасная вещь, в которой факты тасуются в угоду громким заголовкам с прицелом на сенсацию.       Улыбчивое лицо Джей-Хоупа расцвело гримасой веселья, и он засмеялся, отрицательно качая головой. Лёд в стаканчике всё ещё гремел в такт его движениям.       — Мы пока не настолько популярны, чтобы СМИ вели за нами охоту.       — Уверена, что потом ты будешь мечтать о простой прогулке.       — Думаешь?       — Знаю, — Лин неопределённо повертела в воздухе кистью и расцвела мягкой улыбкой, — Считай это моим предсказанием.       — Тогда, — Хосок сделал паузу и подвигал пальцами в воздухе на манер колдовства, — нагадай мне что-нибудь ещё.       Они остановились возле деревянного забора, огораживающего пруд, и Лин припала к своему остывшему кофе. Никто и не вспомнит, как их дорога свернула в парк Ёидо, под раскидистые ветви цветущих сакур.       Свет уличных фонарей запутался в розовой листве, мелькал, подмигивал, завораживал разноцветными пятнами. Тягучий запах воды витал в воздухе, но в лёгких сейчас было место только для аромата мокко.       Джей-Хоуп, завороженный красотой ночной природы, достал телефон и принялся фотографировать пейзаж.       Лин улыбнулась, улавливая тихие щелчки, и неожиданно, но необычайно уверенно, произнесла:       — Вы добьётесь всего, чего хотите, Хосок. Для этого просто нужно время.       Ей не нужно было обладать магическим даром или покупать сертификаты подлинности экстрасенсорных способностей, потому что за этими мыслями стояли обыкновенные человеческие чувства: вера в чужие силы и скрытое восхищение. У Монкут не было возможности проводить достаточно времени с BTS, но их частых встреч в замкнутом пространстве маленького офиса хватало, чтобы составить картину происходящего из мелких кусочков. Ребята упорно тренировались, писали песни, вкладывая в строки свои личные мысли и справлялись с непомерным объёмом работы, при этом не теряя командного духа и оптимистичного упорства.       Лин видела мелочи: спящих в перерывах мемберов, тёмные тени под глазами Юнги и разводы от ручки на рёбрах его ладоней, гаснущую улыбку Чимина, вспомнившего о своей неудаче, усталый взгляд Намджуна возле автомата с газировкой ровно в восемь утра, как по расписанию. Это врезалось в память лучше строчек любимой песни, служило напоминанием о бесконечных усилиях и личной мотивацией упрямо следовать своему пути.       И все частички пазла попадались ей совершенно случайно, но всегда оставались чёткой картиной обратной стороны рабочего процесса. Пока это было самой малой частью, с которой её знакомили подобные встречи, но определённые выводы напрашивались сами собой.       Например, только благодаря внимательному наблюдению со стороны, Монкут поняла, как мало сил и времени вкладывала в процесс своего обучения и как много вольностей себе позволяла.       Пачка сигарет в кармане прямое тому доказательство. Лин ковырнула ногтём крышку, в очередной раз одёргивая себя от соблазнительной мысли затянуться здесь и сейчас.       Ночь, в одной руке сигарета, в другой — кофе, где-то за спиной, далеко, слышатся редкие возгласы людей. Взгляд блуждает по пейзажу ночного Ёидо, мысли текут расслабленной рекой.       Мечта…       Чон повернулся к ней лицом, отвлекаясь от своего увлекательного занятия запечатления воспоминаний, и на его губах осела приятная счастливая улыбка. Он вернулся на место, упёрся поясницей в забор, и какое-то время Лин следила за его горящими глазами, пока в чёрных зрачках не появился её силуэт.       — Тогда разреши и мне погадать.       Монкут согласно моргнула, спрятав улыбку за стаканчиком.       Джей-Хоуп на какое-то время замолчал, подбирая нужные слова, но на его подвижном приятном лице всё ещё без труда угадывался весь спектр эмоций, от веселья и до смущения искренней верой в их дело.       — Ты справишься со всеми трудностями во что бы то ни стало. Просто для этого нужно время и терпение. Возможно, тебе придётся очень трудно, и в определённые моменты в голове будут возникать мысли опустить руки и заняться чем-то другим, но… Если ты действительно желаешь этого, не сдавайся. Не позволяй внешним обстоятельствам и другим людям решать, что для тебя лучше. Только ты имеешь право распоряжаться собственной жизнью.       Хосок замолчал, и Лин потупила глаза на носки своих весенних ботинок. Джей-Хоуп определённо видел её состояние и, вопреки тому, что упоминал о её холодном лице и невозможности прочитать эмоции, угадывал их без проблем.       В этот смутный период жизни Лин нужны были эти слова.       Как воздух.       Она не могла сказать никому о том, чем занималась в действительности — после того, как в пятнадцать она отказалась от профессиональных танцевальных соревнований, не желая продолжать карьеру бальницы, родители воспринимали главное увлечение её жизни как хобби. О том, что это может её прокормить, они слушать не хотели. Братья и сёстры были обременены своими проблемами, тревожить их жизнь своими переживаниями казалось чуждой мыслью. С друзьями это не обсуждалось по наказанию менеджера.       А единственная поддержка проводила дни в Петербурге и не могла элементарно ответить на сообщения.       Лин нервно поправила чёлку, пропуская выцветшие пряди волос сквозь пальцы. Корни порядком отросли, совсем скоро она вернёт свой цвет.       — Спасибо, Хоби, — Монкут была признательна за искреннюю поддержку. — Мне правда нужно было услышать эти слова.       Хосок мягко улыбнулся.       — Обращайся, нуна.

.

      Хаён сидела на диване в общей комнате и грызла губы. До её ушей долетали обрывки фраз Джина и Мэнхо — эти двое успели найти общий язык, и теперь ничто не могло привлечь внимание оппы кроме странных шуток с игрой слов. Квон не помнила, когда они вообще успели познакомиться, но их поведение красноречиво говорило о лёгкости общения.       Одногодкам всегда проще взаимодействовать…       Но сейчас все её заботы были сосредоточены на своих неудачах. Несмотря на то, что Хаён провела в компании куда больше времени, чем кто-либо другой из их группы, в танцевальных делах она не преуспевала. Тренировки не давали таких результатов, которые ей требовались. Даже дополнительные часы в душной коробке для хореографии не помогали, только изводили организм и нервы. От них, казалось, скоро совсем ничего не останется.       Она очень переживала по этому поводу, но своими мыслями могла поделиться только с матерью, для остальных её волнения оставались скрыты.       Хаён закинула ногу на ногу и наткнулась взглядом на спину Лин. Монкут была единственной подругой за последние несколько лет, которая не таила за душой грязных мыслей на её счёт. Квон не посчастливилось прочувствовать на своей шкуре всю тяжесть ядовитой зависти со стороны других девушек-трейни, и то, как дух конкуренции разрушал любую надежду на построение дружеских отношений.       С течением времени и школьные подруги окончательно от неё отстранилась, это стало завершающим штрихом картины её одиночества.       А прошло всего два года…       Причина была в недостаточном общении — так говорили те, с кем удалось связаться напоследок. Все, как одна, с головой ушли в студенческие мир, в начало кинематографичной ленты под названием «взрослая жизнь», и Хаён чувствовала, что осталась за бортом. Она бы и хотела вкусить университетские будни обычного человека, но не могла оставить свою мечту, когда дело сдвинулось с мёртвой точки и наконец-то обрело материальность.       Квон без устали подпитывала себя позитивными мыслями, смотрела на одногруппников, на то, что творилось в агентстве и говорила себе: вот оно — начало, ты так долго к этому шла, поэтому не вздумай опускать руки на полпути и поддаваться влиянию меланхолии.       Это напускное, это пройдёт, радуйся…       Но чувство одиночества и морального неудовлетворения росло не по дням, а по часам, как в грёбаной математической задачке, которые Хаён никогда не понимала и не любила.       Думать об этом, грузить свою переполненную голову не хотелось, и девушка облокотилась на плечо подруги, когда та заняла место рядом с ней.       — Ты в порядке? — совершенно дежурный вопрос, но в голосе слышалась искренняя заинтересованность. Хаён неопределённо пожала плечами, сжала хрупкие руки на коленях; между ними скользил телефон в гладком чехле.       Лин подняла руку и прижала тыльную сторону ладони к девичьему лбу — в норме. Эта привычка въелась под кожу с того самого момента, как на неё свалилась забота о младшем брате и сестре. Тогда родители были заняты работой, старшие брат с сестрой устраивали свою личную жизнь и не имели возможности помогать по хозяйству с прежней силой. Большая часть забот была на Лин, и не сказать, что ей это было в тягость.       Хаён плаксиво скривила лицо и надула губы от одолевающих её чувств.       — Что-то же случилось, да? Рассказывай…       Квон колебалась пару минут, задумавшись над тем, что кто-то интересуется её переживаниями настолько, что готов выслушать прямо сейчас, без всяких увиливаний и отлагательств.       Раньше она могла раскрыться только на пьяную голову своим тусовочным друзьям, но редко когда у них выходили разговоры о важных вещах.       — У меня не получаются движения из последней хореографии.       — Какие именно?       — Практически все. Хотя… Скажу больше: всё, что мы изучали последние пару месяцев, мне не удаётся повторить. Дело не в памяти, а в том, что мне будто чего-то не хватает. Пластичности или чего-то подобного, но я двигаюсь, словно мне в позвоночник вставили железную штангу. Наш хореограф вечно об этом говорит, ты же слышала…       Хаён это всё серьёзно расстраивало, но даже советы профессионала не помогали ей избавиться от проблемы.       — Я так не думаю, — глухо отозвалась Лин, отрывая взгляд от экрана мобильного. Хаён могла различить там только иконки и чуждые буквы в переписке.       — Я тоже, — Донхи расположился по другую сторону от Квон, широко расставив ноги. — Ты слишком на этом зацикливаешься.       — Может быть, — у неё не было сил спорить. — Но это не меняет того факта, что двигаюсь я не очень.       — Это всё приходит с практикой. Как бы это ни звучало, но сейчас у нас хореография сложнее, чем была у тебя до этого. Очевидно, что первое время тебе будет сложно перестроиться и словить нужный темп…       — Ты просто торопишься, — вставил Донхи, разминая уставшую шею ладонью. — Как там говорится? Рим не за один день строился. С этим точно так же. Тебе нужно больше практиковаться, работать над недостатками, изучать движения.       — Могу показать тебе пару упражнений для хорошей растяжки и развития пластичности.       — Или мы можем потренироваться с тобой в свободное время. Лин, ты как?       — Без проблем. Возьмём тебя под своё крыло… Не грусти, — Монкут чуть дёрнула плечом вверх и Хаён смущённо заулыбалась.       Ей непривычно было ощущать такую заботу с чужой стороны, но, определённо, это вызывало приятные эмоции.       — Спасибо, ребята…

.

      — Выглядишь не очень, — это первое, что сказала Алёна, когда тягучие гудки в скайпе оборвались, и она взяла трубку.       Они не созванивались достаточно давно — может, месяцев пять или семь, — Монкут не в силах сосчитать ушедшее время, Царёва же не придавала значения перерыву в общении. Поддержания связи перепиской в социальных сетях не хватало Лин, но Алёна не выражала особого желания организовать звонок в скайпе — причины находила разной степени важности, но всегда для неё значительные.       Так и общались, урывками да через Юлю, словно чужие.       От этой мысли Лин почувствовала себя неуютно и поспешила убрать эти размышления подальше, запереть в чулане сознания. Пусть всё это будет в хламе накрученной дряни.       — Устала, — глухо отозвалась Монкут, рассматривая лицо лучшей подруги на мониторе ноутбука.       Оно было заключено в небольшой системный квадрат, потому что одновременно с разговором Лин собирала по кускам заказанную на сайте копирайтеров статью, но даже так было видно, как Алёна похорошела.       Царёва всегда выделялась особенной женственностью, была привлекательна и не скромна, но плавные черты её лица и большие голубые глаза делали её похожей на тех утончённых дев девятнадцатого столетия, с которых писали картины.       О таких обычно пишут поэты, сгорая от переизбытка страстных чувств к молодым красавицам, такие смотрят из широкого окна на белую петербургскую ночь и смакуют красное вино в высоком бокале.       Такие плачут навзрыд о своих неудачах ночами, всхлипывают в трубку без забот о том, что в Сеуле в это время загорается рассвет.       Пару дней назад Алёна выворачивала Лин душу наизнанку, плакалась, постоянно сбивалась с мыслей, говорила о неудачах и снова ревела. Монкут так и не удалось понять, что было причиной эмоционального срыва, и сама была близка к тому, чтобы залиться слезами. Хорошо, что нашла в себе силы сдержаться, потому что вряд ли Царёва могла вынести на своих плечах груз чужих переживаний.       Лин смяла волосы у корней, затем пропустила их сквозь пальцы и принялась открывать соджу.       — Ты действительно хочешь реализовать себя в… шоубизе?       Монкут замерла, крепко сцепив пальцы на крышке бутылки. Карие глаза вцепились в экран монитора, стараясь разглядеть через мутное изображение ответы в голубой радужке. Левая бровь выразительно изогнулась, на лице отпечатались искреннее недоумение.       Единственный, кто знал о её планах был Дима и…       — Да, он рассказал, — поспешила подтвердить Алёна догадки. Она скрестила руки на животе и откинулась назад в кресло, после суетливыми движениями поправила распущенные волосы на шее.       — Мы… Разговаривали много в это время. Почему ты об этом мне не сказала? Юле?..       Сквозь помехи отчётливо доносился скрип компьютерного кресла, но Алёну, в отличие от Лин, это нисколько не смущало. Царёва с показательной расслабленностью покачивалась взад-вперёд, как на кресле-качалке.       — По контракту не положено.       — Даже родителям?..       — Нет, тут другое, — Лин не хотела вдаваться в подробности своих многолетних споров с семьёй, тем более при том, что подруга знала о положении с самого его образования, но снова обрисовала ситуации вкратце. Ничего не изменилось с тех пор, как она бросила профессиональные танцы: — Они не сказали бы ничего нового, кроме: «Лена, это не профессия», «Лена, займись делом и брось это ребячество», «Лена, это не для тебя». Я понимаю, что они желают мне только лучшего, но сама хочу решать, чем буду заниматься по жизни.       Алёна замолчала, переваривая услышанное. На её красивое лицо упала тень размышления, между бровей полегла тонкая складочка.       Раньше Царёва была оплотом трезвого рассудка в подобных вопросах, давала работающие советы и окружала поддержкой, но чем старше они становились, тем сильнее разнились их взгляды на жизнь. В конечном итоге, они поменялись ролями, и теперь Алёна прижималась к плечу и звонила ночью в поисках поддержки и советов.       Но за прошедший год Монкут всё чаще стало казаться, что она совсем разучилась понимать этого человека и то, что Царёва выдала на выдохе в следующую минуту, усилило это ощущение.       — Может, они правы? Ты никогда об этом не задумывалась?       Лин усмехнулась, её плечи судорожно дёрнулись. Она опустила взгляд на свои ненакрашенные ногти и постучала ими о бутылку.       Алёна продолжила:       — Дима рассказал мне многое. Ты практически не ночуешь дома, вся в своих фантазиях о будущем, занятая, уставшая, без настроения… Тебе не кажется, что это слишком — вот так вот жертвовать всем, что имеешь? В плане… Ты не задумывалась о том, что это всё не имеет никакого значения? Шанс того, что вы сможете выйти в свет небольшой, шанс на известность — минимальный. Так нужно ли ради этого тратить свои лучшие годы? Это то же, что потратить их впустую, — Алёна размышляла такими категориями и не могла взять в толк чужие стремления. К чему эти пустые детские мечтания о звёздной карьере и мелькании в новостных лентах интернета, когда у Лин есть все перспективы, чтобы твёрдо стоять на ногах и жить припеваючи. Царёва не могла уложить это в голове и говорила то, что думает на самом деле:       — Лучше заняться чем-то более приземлённым. Ты же переводчик по профессии, с дипломом американского колледжа. Могла бы развиваться в этом направлении, оно тебя точно прокормит.       Лин всё это время не смотрела на подругу, тихо делала глотки соджу и разглядывала правую стену полупустой квартиры.       Монкут пропускала через себя каждое сказанное слово. Все они попадали точно в цель, словно Царёва в школьные годы занималась не шитьём юбок и фартуков, а стрельбой из автомата Калашникова, который они разбирали на скорость на уроках ОБЖ.       Впрочем, загонять иголки под кожу у неё получалось отлично — Лин чувствовала, как каждая раздирает плоть изнутри. И чем больше она думала над сказанными словами, соединяя смысловые красные нити, тем гаже становилось на душе.       Дима мог рассказать об этом Мише, брату, с которым был достаточно близок, своим друзьям, но всю подноготную в итоге узнала Алёна. Это не давало Монкут покоя, что-то скребущее засело в горле, царапало когтями стенки и раны от иголок, на которых бусинами расцветала кровь; порождало волнение.       Все они крутились в общем кругу не один год. Лин помнила их первую встречу: тёплый сентябрь две тысячи десятого, Петербург и новая компания старших друзей, пришедшая с новоиспечённым парнем Юли. Тогда они втроём перебрались в культурную столицу, поступили в один университет, как и хотели на протяжении всей старшей школы, и началась чехарда любовных переживаний и взрослых проблем.       Общага с тараканами и одной рабочей душевой на этаж, знакомство со студенческой жизнью, подработки в магазинах на полставки и растворимый кофе по вечерам возле дряхлого окна. В конце октября Лин забрала свои документы и уехала учиться в штаты по выгодному предложению, весной две тысячи одиннадцатого Юля вышла замуж, в том же месяце Монкут обрела тёплое место рядом с Уваровым.       У их компании было много замечательных моментов, расстояние в тысячу километров никогда не ставило палки в колёса и они находили возможности встречаться, выезжать на речки или в январские морозы прятаться на чьей-то даче, но всё это не делало Диму близким её подругам и наоборот.       Не до душераздирающих разговоров с выкладкой всей подноготной.       — Что Дима тебе ещё рассказал? — задумчиво произнесла Монкут, возвращая своё внимание к подруге. Взгляд Лин выглядел холодным и напряжённым, но за маской спокойствия Алёне не впервой угадывать волнения и другие внутренние переживания.       Те, кто был близок с Лин, часто могли читать её, как открытую книгу.       — Это не важно!.. — Царёва в пылу махнула рукой. — Он делал тебе предложение, вы хотели создать семью. Разве не об этом ты мечтала?..       — Мои мечты не только в создании семьи. Пойми, я хочу найти своё место в жизни, хочу заниматься тем, что мне нравится, чтобы к сорока годам обернуться и понять: да, я счастлива, да, я реализовала себя в той сфере, в которой чувствую себя максимально комфортно!       Лин хотела донести свои мысли, быть услышанной близким человеком, но Царёва выставляла барьеры один за другим, не собираясь даже рассматривать иные взгляды на мирские вещи. Монкут подтянула к себе одну ногу и обняла её рукой, внимательно слушая подругу.       За окном шумел вечерний Сеул, фонарный свет робко падал на стёкла пятого этажа.       — Ты слишком наивна. Шоу-бизнес — это место, где тебя пожуют и выплюнут, смешают с дерьмом. Лен, ты взрослый человек, но совершенно не понимаешь очевидных вещей… — Алёна выглядела и говорила так, будто собиралась объяснять несмышлёному ребёнку совсем простые вещи, как два плюс два. — Посмотри на картину целиком: кому ты там нужна? Извини за грубость, но это правда. Допустим, ты пробилась, тебе удалось получить свой кусок торта. Какое-то время тебя будут использовать, но что потом? Что потом, когда это время пройдёт? Тебя выкинут из индустрии, когда ты станешь неугодна. И знаешь, для этого даже причины не нужно будет, достаточно того, что кому-нибудь там что-то покажется…       — Да, в этой сфере риск остаться ни с чем больше, но даже идя на стройку ты не можешь знать, в какой день тебя уволят или раздавит бетонной плитой. И из-за этого нужно оставаться на месте и довольствоваться тем, что есть? Риск есть везде, пойми, — Лин сделала небольшую паузу, чтобы сформулировать свои мысли и смочить горло классическим соджу. На языке разлилась приятная прохлада, и она продолжила:       — Но ты предлагаешь мне остановиться сейчас? Сейчас, когда моя мечта стала целью и приобрела реальные черты? Ты знаешь, сколько людей желают оказаться на моём месте и сколько сил они тратят на это?.. Люди впахивают по пять, по восемь лет в компаниях с подобными целями, чтобы их заметили и предложили работу. Меня же менеджер существующей группы нашёл сам и предложил место. Это невообразимая удача, это шанс, который выпадает единицам. И мне отказываться от него?! Тогда это точно перечеркнёт весь прошедший год…       — Ты говоришь так, будто на сто процентов уверена в успехе уже продвигаемой группы.       — А что, если так?       — Это глупо, — отрезала Алёна и потёрла глаза пальцами. Градус непонимания рос, Царёва видела, что подруга упёрлась телячьими рогами в свою правду и отказывалась признавать действительность. — Я смотрела на них, если честно. Обычные смазливые мальчики для маленьких девочек, год-два и о них забудут, переключатся на других. Такие группы там штампуют сотнями, я права?..       — Нет…       — Я просто не понимаю, зачем тебе всё это, — Алёна громко выдохнула от эмоционально напряжённого разговора. Она устала от спора и от чужой слепоты: — К чему этот бесконечный бег за чем-то далёким, когда у тебя есть всё для счастливой жизни: профессия, перспективы в нормальной работе, хороший человек рядом… Неужели тебе этого мало? Неужели твои фантазии вскружили тебе голову настолько, что ты забыла о том, что не одна?       — Не надо лезть в мою личную жизнь! — Лин не посвящала подруг и в половину своей личной жизни, поэтому любое посягательство без её ведома воспринимала негативно. Ей не нравилось, когда кто-то знал то, что знать положено только двоим, и она не любила сторонние анализы своих отношений.       Но Алёна не собиралась останавливаться. Даже в прямоугольной картинке с заедающим изображением было видно, насколько сильно волновала её эта тема и с каким жаром она готова отстаивать свои взгляды.       — Ты постоянно говоришь: моя мечта, моя цель, я, я, я, я! А место для Димы в твоей реальности есть?! Или ты его воспринимаешь как дополнение? Вот тебе деньги за квартиру, вот плечо, чтобы поплакать, вот все блага…       Такие упрёки Лин только распалили, раздражение и обида набирали обороты, остановить их у Монкут уже не было ни сил, ни желания.       — Ответь мне на вопрос, когда ты успела наняться его адвокатом? Почему это говоришь мне ты, а не он?!       — Будто ты его слушаешь.       — А что я должна слушать?! Бесконечное молчание?!..       Алёна ничего не ответила, покачала головой с разочарованием и раздражением на лице и сбросила вызов.       Лин осталась одна.       Она пнула ногой стол, сжалась, затем спрятала лицо в холодных ладонях и горько заплакала.