Мистерия

Сеул, май 2015. 7:19 pm.

      За последние недели зал хореографии стал вторым домом не только для Лин Монкут, привыкшей большую часть своей жизни проводить в танцевальных студиях, но и для других участников группы.       Пару дней назад от них ушел хореограф — славный малый, профессионал своего дела, но компания большой тройки выдвинуло куда более выгодное финансовое предложение, и человек сделал выбор не в пользу Big Hit. Это было более чем предсказуемо — последние месяцы фирма под руководством Бан Шихёка переживала не лучшие времена, и Ван Со Ён делал всё возможное, чтобы удержать на плаву BTS и поддерживать жизнь своего личного проекта. Удавалось ему это с огромным трудом, и никто не мог понять, откуда в этом человеке столько трудолюбия, упрямства и амбиций.       Пусть ему в подмогу были и другие менеджеры под его руководством, работа на две группы выматывала его настолько, что издалека его было невозможно отличить от японского призрака или зомби из американских ужасов. Он выглядел уставшим, измотанным и голодным, но редко принимал чужую заботу. На просьбы коллег отдохнуть и перекусить Ван вежливо отказывался, редко принимал принесённый кофе и даже не соглашался взять выходные по совету Бан Шихёка — по крайней мере, так мели чужие языки, но эти слухи хорошо ложились на нездоровый вид менеджера.       Но всё его поведение и безрассудное отношение к собственному здоровью не умаляло его заслуг. Как бы странно ни звучало, но тени под глазами Ван Со Ёна были пропорциональны выполненной работе и полученному результату — всё выходило в больших количествах и в хорошем качестве.       Он помнил одно из рабочих правил, касающегося здорового внешнего вида, но украдкой замазанные консилером синяки под глазами были верхушкой его попыток придать лицу свежий вид. Впрочем, многим партнёрам не было до этого дела, больше их интересовали цифры и выгода.       Не нова история…       Уход хореографа вновь заставил Вана пересмотреть расписание его группы, и пока он не нашёл решения лучше и надёжнее, чем временно поставить Лин Монкут во главе практических танцевальных занятий. У неё имелось достаточно опыта в прошлом, чтобы попробовать себя в этой стезе.       И всё было по обоюдному согласию: Со Ён получал бесплатную и своевременную помощь в соблюдении намеченного плана, а Лин набиралась преподавательской сноровки.       Это было весьма интересным опытом, поскольку раньше Монкут не приходилось столько работать с коллективом. Обычно всё ограничивалось повторением нескольких связок с её кривоватыми объяснениями по ходу дела, но в этот раз пришлось пересмотреть свой подход, подбирать подходящие элементы и линию поведения.       Недостатки её методики всплывали в стычках с Чонсу и разногласиях с Донхи, а также отражались на Хаён, для которой являлось сложным изучение движений. Но потихоньку они искали выходы из тупиков путём всеобщего обсуждения.       Конфликтов не хотелось никому, а быть услышанным желали все. Общая работа над стратегией давала возможность каждому внести свою лепту и выбрать оптимальный вариант обучения.       На этом и остановились.       И хотя не всегда всё входило так, как они того хотели, никто и не думал бросать дело на полпути.       Первый этаж здания был ярко освещён новыми лампами — вечером вчерашнего дня пару из них окончательно потухли, и холл походил на локацию из комнаты ужасов. Только хорроры и снимать, с Ван Со Ёном в главной роли…       Лин спустилась к автоматам со снеками вместе с Чонсу, которому не терпелось вырваться из душного зала хореографии и в тайне съесть что-нибудь сладкое. Держаться диеты, прописанной компанией, ему давалось с огромным трудом. Он не привык ограничивать себя в пище, потому что природная худоба не позволяла и задумываться о лишнем весе, но его горячую любовь к шоколаду решили ограничить таким путём.       Чхвэ, конечно, никто не держал под наблюдением. Кроме Мэнхо.       Он пристально следил за пищевыми пристрастиями друга и не позволял ему сходить с прямой диетической дорожки, контролировал и устраивал конфетный шмон каждые два дня, словно Чонсу прятал под матрасом не сникерсы с маршмеллоу, а пакетики с крэком.       Из-за такого страстного внимания к его еде Чхвэ хотелось спрятаться на улицах родного Тэджона и забить на всё.       Но мечты и упрямство не позволяли ему поддаться раздражению.       Минутные слабости не стояли таких жертв, в этом Чонсу был твёрдо уверен.       — Наконец-то нормальная еда, — парень забрал из лотка шоколадку с орехами и зашуршал упаковкой. — Ты будешь?       — Нет, спасибо, — Лин покачала головой и сомкнула бледные губы. Она глянула в сторону больших окон и с недовольством заметила сгущающиеся сумерки. Огни за стеклом горели ярче, офисное здание напротив ярко подсвечивалось вереницей маленьких лампочек, висящих вдоль его могучего стана. Свет был белый, тусклый или так казалось из-за затемнённых окон.       — Ты мрачная в последнее время, — Чхвэ не имел привычки ходить вокруг да около в попытке подобрать правильные слова, рубил с плеча и в этом сильно походил на Мэнхо. Может, это и послужило началом их крепкой дружбы: они оба старались не маскировать истинные эмоции и были предельно честны. Ссоры вспыхивали и гасли, потому что оба привыкли не таить обиды за душой.       По крайней мере, Лин могла сделать такие выводы, исходя из наблюдения за одногруппниками, но выворачивать их души наизнанку не собиралась — нет у неё ни желания, ни прав копаться в чужом нутре.       Девушка ответила короткое: «Не переживай» и для убедительности покачала головой.       — Просто устала, сил нет.       — Ммм, понимаю, — Чхвэ многозначительно покачал головой, его чёрные длинные волосы, которые выпали из неаккуратного хвоста на макушке, прилипали к влажному лбу. Он был забавным и вредным, но чутко улавливал чувства других, поэтому, заметив на лице Монкут отпечаток грусти, не стал провоцировать обсуждение темы. Узловатыми пальцами Чонсу стёр пот со лба и скинул с плеч спортивную ветровку, оставив её висеть на локтях.       — Я тоже задолбался… Честное слово, меня скоро тошнить будет от этих яблок. На завтрак, обед и ужин, будто я грёбаная Флаттершай!       — Флаттершай по доброте, та, что с яблоками — Эпплджек.       — Да какая разница, они все пони! — Чонсу махнул рукой в воздухе и перевёл тему. — Ты мне лучше скажи, как дела обстоят с позицией ведущего рэпера в группе. Вроде, хотели Донхи-хёна на это место поставить, но так окончательно и не решили.       — Пока что от менеджера Вана не было никаких новостей. Скорее всего, этот вопрос останется актуальным в течение месяца, если не больше, — он сейчас занят работой с продвижением промо BTS.       — Было бы неплохо, если бы тебе отдали эту позицию, помимо главного танцора и саб-вокала, — Чхвэ говорил правду. Видя потенциал в человеке напротив, он, как сведущий в этом деле и занимающий позицию главного рэпера, мог ручаться за будущий успех Лин, даже если сейчас она была не совсем уверена в своих силах.       — Знаешь, сочетание женского и мужского голосов в рэпе весьма необычно среди к-попа. Редко встретишь.       — А Хаён?       — Хаён ведущий вокалист, и, я уверен, метит на роль вижуала — то-то она мне чуть глаз не выколола лайнером.       — На самом деле, как вариант, — это показалось Лин весьма неплохой идеей, хотя сомнения не оставляли в покое. — Вокал у меня не такой сильный, но и в рэпе я не особо-то разбираюсь.       — Поэтому ты и здесь, чтобы найти своё место, — Чонсу весело подмигнул, отсалютовав наполовину съеденной шоколадкой. — Или я не прав?.. Если у тебя будут вопросы — обращайся, подскажу чё как, хоть на пальцах объясню.       — Как скажешь, Канье Уэст.       Они проговорили ещё какое-то время, обсудив недавно вышедшие дорамы, которые были у всех на слуху, и американские ужасы. Чхвэ был первым среди корейских друзей Лин, кто разделял её интересы в фильмах с подобной тематикой.       Но после того как Чхвэ исчез за поворотом светлой лестницы, убежав на занятия по английскому, Монкут с головой ушла в свои проблемы.       Каждый раз, когда Лин оставалась наедине с самой собой, она не переставала проматывать в голове своё прошлое. Часто оно всплывало картинами от третьего лица, будто это обрывки старого фильма, тёплого и приятного, который хочется постоянно пересматривать, как самое лучшее кино. Но картинка заметно истёрлась, отслоилась, замылилась… Или, может, это влага в глазах, появляющаяся каждый раз из-за таких мыслей?       Лин интуитивно чувствовала всю паршивость ситуации, но упорно не хотела размышлять об этом дальше, потому что-то подсказывало — там пропасть.       Глубокая, чёрная, заполненная густой непроглядной тьмой, как расщелина в сухой земле, ведущая прямо в ад.       А она балансировала на грани и отчаянно цеплялась за иррациональную веру.       Но моменты всплывали вопреки здравому смыслу и её желаниям.       — Дим, поцелуй меня, — Монкут встала на носки, сцепила пальцы на мужском плече. Его кожа чувствовалась особенно горячо из-за сквозняка, кусающего пятки и ладони.       Уваров цокнул языком.       — Не люблю телячьи нежности.       Одна фраза била под дых, выбивала из равновесия — мнимого — и оставляла шрамы под кожей. А Монкут, как ненормальная, продолжала загонять ногти в рубцы и чесать их с особым упоением.       Прокручивала в голове все совместные моменты, будто копила злость, соскребая её с эпизодов его невнимания и откровенного игнорирования. Эта блядская привычка всегда выводила её из себя настолько сильно, что тряслись руки, но она находила в себе силы извиниться, потому что проще было сделать первый шаг самой, чем ждать инициативы с его стороны.       Дима же гордый, Дима хранит своё «извини» для особых случаев. За четыре года их отношений Лин слышала это столько раз, что пальцев одной руки будет много.       Монкут потёрла лоб, потупила взгляд на носки ботинок. Со стороны она наверняка походила на манекен с безжизненным белым лицом, пустые пластиковые глаза которого смотрели в никуда. Ей бы тоже хотелось смотреть в никуда и ничего не чувствовать, потому что тугой комок переживаний разрывал изнутри и она не знала, что с этим делать.       Ей просто хотелось в прошлое, туда, где не было эмоциональных качелей, непонимания и отвратительного чувства безысходности. Туда, где в голубых глазах она находила ответы на все свои вопросы, а не натыкалась на глухую стену, и где родные руки грели её по ночам…       Она хотела как прежде.       И гнала от себя понимание того, что как прежде ничего не будет.       Всё рушится. Стихийно, быстро, как карточный домик под взмахом чужой руки.       А Лин этот домик выстраивала заново в своей голове, по-детски рисовала сад с розами и беседку у пруда, маленькую, с резным забором. Старалась склеить всё заново, верила и надеялась.       Но натыкалась только на холодные стены, на шипы и долгие молчаливые взгляды, истолковать которые можно было по-разному.       Дима приехал в Сеул неделю назад, они справили её день рождения двадцать девятого апреля, неловко и тихо, затем годовщину отношений, но всё это казалось таким неуместным, неправильным, чуждым и безэмоциональным…       Они оба верили, что две тысячи пятнадцатый даст новый глоток воздуха, исправит возникшие проблемы, вернёт стабильность… Но цифры на календаре не могли ничего сделать, вопреки всем предсказаниям, гороскопам и обозначению года миролюбивым животным по китайскому верованию. Все изменения зависят только от людей, а Лин не могла больше тянуть телегу в одиночку, Дима продолжал хранить объяснения в тайне.       Всё это молчание, недомолвки, воображение тайных заговоров в её голове превращались в настоящую атомную бомбу, в медленно закипающий вулкан со смертоносной магмой. Но скорее она уничтожит сама себя изнутри, чем сможет всё это выплеснуть наружу.       Её разрывало от противоречивых эмоций. Тоска, любовь и нежность сплетались в клубок ласкового света, но глубокая обида и непонимание всё перекрывали.       Хотелось ответов.       Чтобы расставить всё по своим местам и выбрать следующий курс. Находиться в непонимании Монкут уже не могла, Дима сумел исчерпать весь запас её стоического терпения. Там осталось ровно столько, сколько потребуется на окончание рабочего дня и дорогу домой.       Монкут вздрогнула, когда почувствовала чужую руку на плече. Она резко вскинула голову и встретилась с тёплым взглядом Тэхёна. Как он оказался здесь, Лин не имела понятия и пару секунд потерянно шарила глазами по его лицу.       — Ты долго не отзывалась, — пояснил Ким. — Всё в порядке?       Лин хотела ответить, что ни черта не в порядке, но не имела морального права перекладывать личные любовные проблемы на плечи друга. Ему незачем было знать о том, какая смута царила в её душе, и кто виновник всех её терзаний и подавленного состояния. У Тэхёна множество своих проблем и головной боли, последнее, чего ей хотелось бы — обрушить всю кучу переживаний ему на голову.       — Да просто задумалась, — она сложила губы в улыбку, но по Ви было видно, что его этот напряжённый изгиб рта не особо убедил. — Никогда не думала, что могу так уходить в себя… Ты давно здесь?       Парень возвёл глаза к потолку и приоткрыл рот, задумавшись.       — Совсем недавно пришёл.       Монкут кивнула, прошептала себе под нос что-то вроде: «Понятно» и снова уткнулась взглядом в пол.       Она всё продолжала рисовать в своей голове незаурядные сюжетные линии, будто была сценаристом собственной жизни, но, как в известной русской песне, не выходило. У лирического героя «Градусов» окружение имело точные роли: враг, друг, любимая и нелюбимая, а у Лин же были одни расплывчатые силуэты со знаком вопроса на лицах.       Хотелось ударить себя, чтобы избавиться от всей тяжести любовных бед, что оккупировали голову и сердце. Но прежде, чем это желание вскипело внутри, доводя до ручки и искусанных в мясо губ, перед ней появился стакан с напитком.       Тэхён протянул ей зелёный чай с лимоном, — это чувствовалось по тонкому аромату, — и Лин без раздумий сделала глоток, придерживая пальцами ёмкость.       На вкус чай был прохладным, слегка кислил лимонным порошком или чем-то похожим — Монкут не разбиралась в этом.       Обычно она такое не пьёт — не в её вкусе. Лин привыкла греть горло горячим кофе или крепким чёрным чаем, но сделала ещё глоток, потому что Тэхён миролюбиво произнёс: «Это успокаивает» и она ему поверила.       Даже готова была признать, что это и вправду помогло, потому что в следующую минуту она отвлеклась на покупку мокко и приятный баритон Кима.       — Это твой родной цвет?       Он кивком головы указал на тёмно-русые волосы Лин, торчащие из-под капюшона толстовки.       — Да, вернула пока что, — кивнула Монкут в подтверждение, сминая пальцами пряди с остатком светлого оттенка, а следом усмехнулась: — А то смотрю на вас и мне страшно, столько раз перекрашивались…       — Я уверен, что это ещё не предел, — Тэхёну не надо было обладать магическим способностями, чтобы заглянуть в будущее. К следующему камбэку часть ребят точно сменит палитру. — Хочу как-нибудь покраситься в розовый… Как думаешь, мне пойдёт?       Монкут задумалась, состроив крайне озадаченное лицо, но как бы она ни пыталась сосредоточиться на своём воображении, мысли уводили её в другое русло. Голова была полностью забита безрадостными вариантами сегодняшнего вечера.       В итоге пришлось сдаться, чтобы не затягивать ответ.       — Не знаю, Тэ, я в этом не разбираюсь.       — Зато ты разбираешься в ужасах, — Ким не растерялся, подкинул новую тему с ходу, чтобы не дать их разговору потухнуть в самом начале.       — Меня теперь мучает бессонница от этих твоих «цикад». Там столько крови, психоделики и насилия. Как ты это вообще смотрела? Тебе кошмары не снились?       Его и вправду мучил этот вопрос — Ви показывал этот в мимике своего красивого лица, в жестикуляции и в тоне озадаченного голоса. Монкут отрицательно покачала головой, вспоминая сюжет аниме и её крайнюю заинтересованность всеми сезонами.       — Я поклонница «Пилы» ещё с детства, так что считай, что это она мне сломала психику.       — Скажи честно, мне стоит тебя опасаться? — у Тэхёна было такое невинное и испуганное выражение лица, как у ребёнка, что Лин невольно засмеялась.       — Но что я могу тебе сделать? Защекотать до смерти?       — Или затанцевать.       — Танцы не на жизнь, а на смерть?       — Звучит, как тренировка под руководством Джей-Хоупа.       Лин снова засмеялась, вовремя отведя руку с кофе ото рта. Воображение подкинули красочный портрет злого Хосока, о котором Ви упоминал, как о самом жутком событии в его жизни. Он, безусловно, шутил и преувеличивал, но Монкут уже имела возможность наблюдать Чона не в самом радужном расположении духа. Суровое выражение его лица и вправду вызывало мурашки.       После беседы с Чонсу о рабочих делах и неважных мелочах Лин всё равно умудрилась загрузить себя, но весёлый разговор с Тэхёном помог ей успокоиться, переключиться. В его компании Монкут чувствовала себя комфортно и расслабленно и это навевало на ассоциацию с тёплым одеялом, в которое кутаешься холодным зимним утром.       Совершенно не хочется двигаться, показывать нос из укрытия и встречать тёплым телом холодный сквозняк.       Одно лишь желание остаться в укромном месте бьёт набатом в голове.       — Как продвигаются дела с камбэком? — поинтересовалась Монкут, поудобнее устраиваясь на скамье.       Они решили присесть, чтобы не создавать неудобств другим работником компании, которые серыми тенями слонялись от одного автомата к другому в поиске вечернего перекуса.       Лин только познавала эту музыкальную кухню, интересовалась происходящим с изнаночной стороны, чтобы в будущем иметь хоть какое-то реальное представление об этих вещах. Близкое общение с ребятами из BTS весьма ей в этом помогало, потому что Тэхён и Хосок готовы были поделиться своим опытом без всяких проблем. Их рассказы помогали ей ориентироваться во внутренней политике происходящего.       — Честно, — Тэхён постучал указательным пальцем по стаканчику, задумавшись, — я боюсь заглядывать в график.       Монкут понимающе качнула головой — представить страшно, как загружена их рабочая неделя. Ви, чуть помедлив, продолжил:       — Скоро концерты, тур во второй половине года, съёмки на шоу, промо…       — Так ты всё-таки смотрел? — подловила его Лин, вздёрнув в заинтересованности брови. Её карие глаза наполнились мягкостью и весельем, зажглись маленькими задорными огоньками.       — Одним глазком, — Тэхён прищурился с улыбкой и согласился, потому что был пойман с поличным. — Но я не всё смотрел, поэтому напугаться всё ещё могу.       — Скажи, Тэ, насколько тяжело всё это? По шкале от одного до десяти.       Ким наклонил голову вбок, вцепился взглядом в девичьи черты лица, стараясь найти в мимике разгадки подавленного состояния подруги.       Её вопрос не мог быть простой заинтересованностью, взятой с потолка от нечего делать, он скрывал в себе неуверенность.       Тэхён не собирался обвинять Лин в её сомнениях, потому что каждый раз проходил через это сам. В определённые промежутки времени в его голове всплывали те же самые вопросы, кружили, отпечатывались под веками и не давали покоя даже ночью — пульсировали в висках навязчивыми мыслями.       В такие моменты Ким становился молчаливым и задумчивым, потому что он и сам не мог ответить на вопрос: «А верный ли это путь?». И, наверное, никто не мог, потому что ответ не появляется сразу.       Ни через год, ни через три.       Это можно было сравнить с рулеткой, картами или другой азартной игрой, от которой невозможно оторваться, пока не проиграешь все свои деньги.       Шанс на то, что эти затраты окупятся, меньше желаемого — один к трём.       Но адреналин так волнует кровь и желание идти за своей мечтой создают гремучую смесь, настоящее реактивное топливо. Оно подпитывает, не даёт опустить руки и эффект у него как от хлёсткой женской пощёчины — отрезвляющий.       Ким сам выбрал жить стремлениями и продираться через тернии, даже если путь будет тяжёл, даже если невыносимо и хочется всё бросить. К тому же, он отвечал не только за себя — с ним ещё шесть человек и это всегда стоило помнить.       — Десять. Или больше, — отозвался Тэхён и допил свой чай.       Смятый стаканчик полетел в урну.       Лин тихо прицокнула языком, делая выводы из оценки человека, третий год варившегося в котле корейского музыкального шоу-бизнеса. У неё не было причин не верить словам друга и подвергать их сомнениям.       — Но дело не в этом, ты же понимаешь?       Монкут согласно покивала головой, но слова вырвались из лёгких с сиплым звуком против её воли.       — В последнее время мне кажется, что я ни черта не понимаю.       — Что ты имеешь в виду?       Лин затихла с осознанием, что даже на этот вопрос не может ответить честно, и просто потупила взгляд на свои руки. Между ладонями она сжимала стакан с мокко, к которому практически не притронулась.       Монкут так запуталась в своих ощущениях и мыслях, что не могла расплести этот дрянной клубок. Пальцы постоянно путались, соскальзывали, натыкались на жёсткие нити, впивающиеся в кожу колючей проволокой.       Обида накладывалась на сомнения, они крепко переплетались с беспокойством и злостью на всех и на себя. Все эти чувства пухли, впитывая в себя любые тревожные сигналы, как губка.       Лин резко мотнула головой.       — Забудь, Тэ, всё нормально. Расскажи лучше, как прошли съёмки клипа…

.

      Лин вернулась домой поздно, без двадцати двенадцать, кинула на тумбочку ключи и поспешила спрятаться на кухне.       Поставила чайник, бросила на стол давно разрядившийся телефон, который сейчас был не полезнее холодного куска металла, и села на стул.       Сжалась, будто ей было холодно, хотя ладони всё ещё хранили теплоту кофе, и, кажется, немного аромат — Монкут поднесла руку к лицу, чтобы убедиться в этом.       Попытки отвлечь себя, успокоить, направить мысли в другое русло и не бросать аккуратные затравленные взгляды в сторону общей комнаты, где виднелась его спина, были провалены с самого начала. С тех пор, как они расстались с Тэхёном два часа назад на выходе из здания компании, Лин было неспокойно. Больше не получалось ни смеяться, ни отвлекаться, ни ухватиться за что-то успокаивающее. Потому что рядом не было человека, способного помочь ей в этом, переключить её настроение с детской игривостью и с беззаботной лёгкостью поддержать диалог.       В одиночестве скрывался дьявол, и Монкут с каждым днём понимала это всё чётче, словно её розовые очки шли трещинами и сквозь эти неровные линии виднелся настоящий мир.       Серый и жуткий, пугающий до холодного пота на спине.       Она всё время думала о том, что скажет Диме, когда придёт домой. С чего начать, какими фразами рубить и вывести его на откровенный разговор. Строила схемы, чертила линии вариаций его поведения и реплик, но жизнь не глупая новелла, а они не рисованные персонажи с прописанной историей, поэтому Монкут полностью окунулась в неизвестность. И захлёбывалась в ней.       Лин терпеть не могла неожиданные подарки, но всё нутро замирало от правдивой мысли: Дима и был этим самым неожиданным подарком, которые она так не любила. Здесь и сейчас, он сидел в общей комнате за ноутбуком и наверняка составлял графики в экселе для своей важной работы, но Лин предельно ясно осознавала, стоит ей поднять эту тему, всё вскроется. Всё, что так долго они держали в себе, выйдет наружу, подобно гною из грязных глубоких ран.       До этого они прикрывали их тонкой марлей для виду, чтобы не мозолили глаза, но боль от этого становилась только больше, разрасталась, словно плесень.       Монкут повернула голову к окну, за которым чернела ночь. Мрак её разбавляли огни фонарей, чей свет осел на девичьем лице в темноте кухни, жёлто-оранжевые пятна окон дома напротив.       Быть может там, — в других квартирах, — было теплее, а может и совершенно наоборот, но Лин верила, что улица была сейчас более уютным местом, чем кухня своего дома.       Щёлкнул чайник, за ним выключатель.       Девушка зажмурилась от яркого света, ударившего по глазам. С непривычки это ощущалось острее, и Монкут вытерла влагу с нижних ресниц.       — Привет, — глухо, низко, безэмоционально. Дима приветствовал её как свою соседку по комнате, как чужого человека, недостойного даже взгляда.       Лин выдохнула в ответ сжатое:       — Привет.       И замолчала.       Ей неоткуда было взять силы и смелости для откровенного разговора, но, если она продолжит молчать так и дальше, каждый день заполняясь по крупице обиды, она сойдёт с ума.       Свихнётся, потому что хаос в их отношениях разрушителен. И он действовал на неё куда сильнее, чем на Уварова.       Дима налил кипятка в свою кружку, начал размешивать чайной ложкой сахар так, что каждый раз она ударялась о края бокала с громким звоном. У Лин создавалось чёткое ощущение, что этот звон происходил прямо у неё в голове.       Монкут по крупицам собирала свою решимость, уговаривала себя открыть рот и больше не копить внутри невысказанную обиду. Молчать не было сил, держать всё в себе за замками терпения и светлой надежды на «всё образумится» не было желания, снова испытывать на себе эмоциональное давление игнорированием было уже невозможно.       Слишком долго Дима молчал, слишком долго она позволяла ему плевать на свои чувства.       Лин покрутила в руках чашку горячего чёрного чая, на дне которой плавали чаинки из заварника, и приняла решение не отступать. Не позволять своим страхам взять вверх, не позволять снова плыть по течению с глупыми девичьими надеждами и узнать, в чём таился корень появившихся проблем.       Её голос зазвучал тихо, но уверенно.       — Дим, объясни мне, что происходит.       Давно надо было покончить с этими прятками за своим воображением, бесконечными марафонами бегства от реальности. То, что она откладывала проблемы, их не решало, давно надо было это понять.       Дима придерживался того же мнения, поэтому в следующую же секунду едко бросил:       — А ты сама не понимаешь?       Лин резко подняла глаза вверх и встретилась с грубым взглядом голубых глаз. Она не узнавала его, не узнавала своего человека, которому отдала сердце четыре года назад. Сейчас перед ней стоял незнакомец, от которого веяло антарктическим холодом и настоящей жестокостью.       В его взгляде не было никаких чувств: ни печали, ни любви, одна потаённая обида в темнеющей радужке.       Тем не менее, Лин не собиралась отступать, нашла в себе силы продолжить.       — Нет, Дим, не понимаю. Поэтому и спрашиваю: что происходит? Почему мы отдалились, почему ты так себя ведёшь и не стараешься идти на контакт?       Уваров состроил такое же выражение лица, что Монкут за минуту вскипела изнутри. Весь его вид кричал о том, как ему не хотелось продолжать диалог, как ему всё надоело. Лин разглядела и отпечаток высокомерия, будто Дима красноречиво говорил о её недостаточном уровне интеллекта.       Конечно, она ведь должна сама додуматься, почему он игнорировал её прошлые недели, почему наплевательски относился к её чувствам и почему он стоял здесь и сейчас с показным безразличием на лице.       — Так и будешь на меня смотреть или что-нибудь скажешь?       — А что я должен сказать? Если ты до сих пор не поняла, есть ли смысл тебе объяснять?..       — Нет-нет, погоди, родной, объясни мне! Давай, объясни мне, выскажи всё, потому что я нихера не понимаю! — Лин резко поставила кружку на стол, и чай вылился наружу, кипятком обжигая ладонь. Монкут зашипела, принялась трясти рукой, но обида говорила за неё:       — Я уже устала от всей этой игры, которую ты выдумал, от всех твоих тайн, игнора, постоянных обид на меня! Выскажи мне всё наконец, не молчи! Я устала ничего не понимать!       — Ты не понимаешь? — Дима впился тяжёлым взглядом в лицо Лин, и от этого у неё скрутило все внутренности. В его образе даже не прослеживался намёк на прошлую нежность. По его виду и тону голоса было понятно: Уваров был на пределе и тоже не собирался держать в себе эмоции. — Или не хочешь понимать? Никогда не задумывалась, что всё это началось с твоей мечты? Да, Лен, с твоей мечты о танцах, софитах и прочей хуете! Я поддерживал тебя, обеспечивал, давал всё, что тебе было необходимо, но ты стала настолько одержима всей этой мишурой, что совершенно забыла обо мне, о нас… Я стал для тебя не больше, чем предмет интерьера, и, блядь, не вздумай это отрицать! Постоянно это твоё «я устала», приходы под ночь, тренировки, встречи, а жить когда?! Когда жить, Лен, если у тебя постоянно забитое расписание и для меня там нет места!       Лин глубоко задышала, жадно хватая дрожащими губами воздух. Все обвинения резали лучше остро заточенного ножа, прямо по сердцу.       — Я семью хочу, и ты об этом знаешь. Знаешь, но тебе просто плевать.       — Плевать?..       Дима давно оставил кружку с чаем на столе, но ближе решил подобраться только сейчас, с намерением предельно ясно донести Лин свою правду прямо в лицо, резко и холодно, чтобы её наверняка пробрало до самых костей.       — Да, Лен, тебе плевать. На меня, на нас, потому что ты конченная эгоистка, для которой существуют только свои интересы.       — Вот только не надо перекладывать всю вину на меня! — Монкут толкнула мужчину в грудь, чтобы воздействия его взгляда и слов оказывали меньше влияния. Когда он был близко, она начинала задыхаться. — За тобой тоже много косяков, Дима, но ты никогда не обращал на них внимания! Знаешь, как было больно, когда ты обижался и делал вид, что меня нет?! — она толкнула ещё, затем ещё раз, вбивая ладони в крепкие широкие плечи. — Как мерзко на душе от твоего игнора?! И ты ни разу передо мной не извинился, если бы не твоя мама! Почему я должна терпеть всё это? Почему я должна выпрашивать слова о том, что ты меня любишь?!       Лин плакала, но совершенно не чувствовала слёз на своём лице, только жадно втягивала носом воздух, сбивчиво дышала от нахлынувшей истерики. Её трясло, щёки и шею неприятно холодило от влаги.       Утихающим дрожащим голосом она продолжила:       — Неужели нельзя было просто поговорить по-человечески? Объяснить мне, что происходит?.. Просто поговорить, Дим, просто…       Уваров обхватил трясущиеся девичьи плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Сквозь пелену слёз Лин с трудом удалось сфокусировать взгляд на мужском лице.       Через её искусанные губы выходило сухое горячее дыхание, но она с замиранием сердца ждала его слов.       Чтобы в следующую минуту понять каково это, когда розовые очки бьются стёклами внутрь.       — Я изменил тебе. С Алёной.

«Я не знаю, как заканчивается любовь. Если любовь заканчивается, видимо, это не она». Из письма Сергея Бодрова жене Светлане.