Мистерия

Сеул, май 2015. 1:27 pm.

      Темнота в квартире была не густая — полупрозрачная, но тяжёлая, как смертоносная волна цунами. Она заполняла собой всё пространство, до самого потолка, тонкими струями била из щелей окон и входной двери.       Этого было достаточно, чтобы захлебнуться.       Лин сидела за кухонным столом в одной майке и шортах, монотонно подносила к губам тлеющую сигарету одну за другой, не чувствуя ни вкуса, ни эффекта. Обычно голова заполнялась лёгким туманом, приятным и ненавязчивым, но сейчас там ухала болезненная опустошённость. Она выскребала табачный дым своими чёрными когтями, держа одну руку в голове, другую — в желудке, и вся мерзкая её сущность помещалась под рёбрами.       Опустошённость — та ещё тварь, уродливая, безжалостная и до одури принципиальная. Она всегда заполняла собой душевное пространство после часов истерик и бесконтрольных рыданий, чтобы позже снова поменяться с ним местами.       Лин медленно потёрла холодный лоб большим пальцем, сделала тугую затяжку, в надежде впитать в себя хоть крупицу успокоения, а после стряхнула пепел в блюдце.       Дима забрал с собой даже пепельницу. Но за аренду заплатил на месяц вперёд.       В таком состоянии Монкут находила это каким-то грёбаным издевательством, но зацикливаться на мелком абсурде не могла, её больше волновал спектакль в трёх актах, где одну из главных ролей благополучно отдали ей, забыв спросить на то согласие.       Если бы у неё был шанс, она бы отказалась. Если бы у неё был шанс, она бы не доверяла этим людям никогда, но судьба любит жестокие шутки, и, к сожалению, Лин для неё тоже оказалась шуткой. Глупой, доверчивой, наверное, до одури смешной.       Наверное, тупой до безобразия, наивной до тошноты, такой, что выворачивало наизнанку.       А ещё эгоисткой.       Конченной.       Монкут стукнула указательным пальцем по сигарете и пепельный столбик сломался, а затем с нажимом размазала кончик по донышку блюдца.       Её губы потрескались и болели, но Лин продолжала их грызть. То ли неосознанно терзала кровавые прожилки, то ли специально раз за разом надавливала на них языком. Не заглядывая в зеркало, она могла сказать, что выглядела ужасно, но это не находило никакого отклика в её голове.       Монкут неохотно подняла взгляд на холодную кровать, вытянула ногу, касаясь босой ступней прохладного пола, но через минуту притянула её обратно. Там было ещё холоднее, чем здесь, подле открытого на зимнее проветривание окна.       Полупустой открытый шкаф пугал, клочками разбросанные предметы интерьера сейчас походили на жалкие попытки заполнить освободившееся пространство, а настенные часы остановили свой бег. По правде говоря, они остановили его ещё недели две назад, и ни у кого не было времени их завести. Ведь зачем нужен был этот круглый циферблат на стене, когда на прикроватной тумбочке неоном горели электронные часы?..       Лин и на это не находила ответов.       В голове у неё были одни вопросы: когда? почему? Но Дима не дал развёрнутых объяснений, и она не была уверена, нужны ли они ей вообще.       «Я изменил тебе. С Алёной».       Простой факт, брошенный в лицо без угрызения совести показательно-прохладным тоном. Это расставляло всё на свои места. И разговоры двух родных людей за спиной, их близость, схожесть колючих обвинений…       Монкут шмыгнула носом и горько, вымученно улыбнулась, чтобы потом скривить лицо от подступающих эмоций.       «Дима рассказал мне многое…»       Ну конечно рассказал, они же спали вместе! Чёрт знает, сколько раз и когда это началось… Лин тошнило от одной только мысли об их барахтанье в белых простынях, но как бы она не старалась изгнать из головы порочные образы, ничего не выходило.       Друг за другом они множились и убивали её изнутри, забивали болью всё свободное пространство в организме.       Помимо всего прочего, Дима доверился Алёне, раскрылся, поделился душевными переживаниями, что так и не сделал с ней… Всё же, Лин до конца и не поняла суть проблемы, но, видимо, для Уварова ситуация играла другими красками с самого её начала.       Оттуда тяга к дому и чужой юбке, прохладным словам и игнорированию.       И ко лжи, постоянной и чудовищной.       Монкут даже не уверена, что история про утопленный телефон в апреле была реальностью, а не очередной сказкой, скрывающей тайные отношения. И всё же она повелась на это, как последняя идиотка, не нашедшая сил правильно составить логическую цепочку.       Лин чиркнула спичкой о коробок, — зажигалка сдохла, приходилось делать это по старинке, совсем как в выпускном классе. Пламя лизнуло кончик цигарки, тонкая бумага легко поддалась, загорелась.       «И от моего образования толку больше…»       «Алёна не говорила, что собирается получать второе высшее?..»       Из горла вырвался хриплый смешок. Теперь понятно, кто надоумил не дружащую с учёбой Царёву на получение ещё одного образования.       Дима всегда кичился своей умной головой и двумя дипломами, один из которых был зарубежным, и не чурался намекать на то, что ей тоже не помешала бы вторая корка… Лин не шла на поводу, отстаивала своё право на мечты, а Алёна выбрала иную стратегию.       И, как видно, не прогадала — получила то, чего желала столько времени.       В памяти с удивительной лёгкостью всплывали моменты из прошлого, на которые Лин закрывала глаза, и среди таких был весьма занимательный факт: Царёвой всегда нравился Уваров. Монкут находила тому подтверждение в чужом взгляде, в тщательно подобранных словах и нарядах, в неявных попытках привлечь внимание к себе за общим сбором… Это были мелочи, сдержанные и кроткие, которые иногда выглядели неосознанными движениями тела и лица, но Лин, если и замечала, старательно это игнорировала — бред же, что её лучшая подруга могла по уши влюбиться в её парня?..       Бред, лёгший в основу её истории.       «А место для Димы в твоей реальности есть?! Или ты его воспринимаешь как дополнение?»       «Я стал для тебя не больше, чем предмет интерьера…»       Лин смачно выругалась и пнула ногой ножку стола. Дима с Алёной знали лучше всех, что Уварову всегда было место в её жизни! Всегда! Но когда они решили, что могут спокойно говорить за неё?! С видом, будто обладают информацией стопроцентной точности…       Лин бросало от одного чувства к другому, от горьких рыданий до злости, выражающейся в сцепленных белеющих пальцах. Иногда она подскакивала с места и металась по комнате раненным зверем, не находя в себе сил остановить парад душевной боли и мыслей, эту боль причиняющих. Разворошила всю постель, кидала подушки, пинала стулья и другую мебель, лишь бы дать выход злости и обиде; царапала руки и кусала пальцы лишь бы почувствовать хоть секундное облегчение. Но всё неизменно возвращалось на круги своя, и Монкут погружалась с головой в омут истерзанных переживаний.       Ей было горько, тошно, в минуты хотелось удавиться, потому что казалось, что разорвёт изнутри на части. Вот-вот и она разлетится на тысячу осколков, но вместо этого их режущие края впивались в каждый внутренний орган.       Лин не могла понять, от чего было больнее: от того, что человек, с которым она видела будущее, променял её на полчаса удовольствия, или от того, что человек, с которым она была знакома пятнадцать лет и доверяла свои сокровенные тайны, вытер об неё ноги.       Или от всего сразу…       Потому что эти двое в один момент уничтожили её.       То, что Монкут не могла доверить семье, она доверяла подругам и своему мужчине, отдала часть себя, потому что была уверена: близкими людьми не разбрасываются. Но не представляла, что когда-нибудь двое из них выбросят её из своей жизни без сожалений. Воспоминания душили, не давали успокоиться.       Мобильный глухо жужжал от входящего вызова, и первые два звонка Лин бессовестно проигнорировала. Она не ощущала вины за своё молчание, в голове не было мыслей о чужом волнении; чувства давно тянули лодку здравого смысла на морское дно, и всё, что оставалось — медленно утопать.       Ведь эти ощущения и вправду походили на погружение в пучину: лёгкие жгло, силы покидали тело, пятно спасительного света становилось всё дальше.       Лин подняла упавший телефон с пола только за тем, чтобы отвлечься от бесконтрольных слёз. Большой палец замер на зелёном круге, затем скользнул в сторону.       Входящий звонок принят.       — Линни, с тобой всё хорошо? Ты не отвечаешь мне второй день, я заволновалась… — щебет Хаён Лин слышала будто сквозь вату, гудение крови в голове было сильнее и перекрывало любые звуки.       — Онни? Ты меня слышишь?       Монкут попыталась прочистить горло и собраться, но хриплое, вымученное «да» вышло просто отвратительным.       И это сдало её с потрохами.       — По голосу и не скажешь… С тобой всё хорошо? Не заболела? Или… — запнулась, решая, стоило ли озвучивать свои мысли вслух, будто боялась услышать подтверждение своей главной догадки. — Ты плакала?       В своём волнении Хаён была искренна, о фальшивости не стоило даже задумываться, но Лин продолжала упорно молчать, гипнотизируя блик света на стенке металлического чайника.       — Линни, почему ты молчишь?       Монкут не могла выдавить из себя ни слова в этот момент, как бы ни старалась тасовать предложения в своей голове. Липкий страх быть замеченной за слабостью вмиг обволок всё тело, заполнил собой до краёв; сбивал с попытки разыграть очередное представление, чтобы не волновать подругу.       Но молчание для Хаён было красноречивее любых слов, и, Лин отчего-то была уверена, что никакой искусный спектакль не убедил бы Квон в том, что всё нормально.       Когда дело касалось личного, Лин показывала удивительно отвратительные навыки актёрской игры.       Тишина затягивалась, но Хаён не спешила вешать трубку и бросать свои попытки добраться до истины — волнение было выше её, и мутные беспокойные мысли рисовали не самые приятные картины. Не зная, о чём и думать, она снова бросила: «Онни?» и принялась ждать ответа.       Понимая, что больше тянуть невозможно, Монкут откопала в себе последние крупицы решимости.       — Всё в порядке, Хаён, не волнуйся.       С той стороны послышался какой-то шорох и шумное дыхание. Лин успела подумать, что сейчас услышит короткий звук сброшенного вызова, но вместо этого Квон снова заговорила.       — Я бы сделала вид, что поверила, но на этот раз не буду. Не знаю, что происходит в твоей жизни и что творится у тебя в голове, но, послушай… Я правда волнуюсь. Слышу, что ты плачешь, и даже если причина пустяковая, пожалуйста, не держи в себе, не копи переживания.       Лин зажала рот рукой, чтобы заглушить всхлипы. Новый тугой комок застрял в горле и не давал возможности произнести ничего, кроме сдавленного скулежа.       Хаён, с минуту слушавшая звуки плача, решительно бросила:       — Вышли адрес.       А затем отключилась, чтобы через сорок минут появиться на пороге чужой квартиры и зажечь свет, разгоняя мрак.

.

Сеул, июнь 2015. 9:10 am.

      — Хён, давай скинемся на третьего Ведьмака?       — А смысл? У меня ноут старый, не потянет… Если только на твой.       — У меня памяти нет.       — А ты поудаляй свой хлам, всё равно большей частью не пользуешься.       — Это память, хён, ничего ты не понимаешь!       Лин краем уха слушала горячие обсуждения Чонсу и Донхи, но совсем не улавливала смысл фраз. Они пролетали мимо неё и служили приятным звуком на фоне, как шуршание ткани или гул автострады. В такие моменты удавалось раствориться в происходящем и отпустить поток своих мыслей в свободное плавание. Чаще всего это приводило к двум картинам: либо в голове всплывали отвратительные воспоминания о бывших близких людях, либо появлялась картинка однотонного серого полотна, дарящего чувство спасительной пустоты.       Монкут понимала, что всё это — ложное спокойствие, морок, грёбаная фата-моргана, дающая ей возможность на передышку перед очередным ночным срывом. Но это помогало ей дышать, на время заткнуть чувства.       Всё, что творилось у неё внутри, не поддавалось объяснениям. Лин могла обозвать это только кровавым месивом, потому что по ощущениям её забили молотком для отбивания и отчего-то забыли нанести решающий удар.       И это был не акт жалости, скорее, наоборот, делалось с целью оставить корчиться в муках. Знать бы ещё для чего…       Несколько отрешённая от реальности, Лин не спеша наматывала наушники на телефон и думала о происходящем. Сегодняшние уроки по японскому языку были небольшой разминкой перед мозговым штурмом, который устроил Ван Со Ён на их собрании часом ранее.       Менеджер спросил с них все косяки за прошедший месяц, и, что-то подсказывало Монкут, что с её языковыми успехами ей всё равно не выпутаться из его лап — были и другие проколы. И если они не обсудили это на общем собрании, Ван наверняка не пустит всё на самотёк и решит проблему в ближайшее время.       Подавленное эмоциональное состояние, которое она старалась скрыть за внешней собранностью, всё равно находило выход. Пятый день подряд она сильно опаздывала, вторую неделю она проявляла пассивность в уроках актёрского мастерства и до сих пор не добилась успехов в вокальных занятиях.       А этого Ван Со Ён просто так не оставит. Не для этого он столько сил вложил, чтобы какая-то девица мешала ему все карты.       Но последняя надежда избежать разговора растворилась, когда в дверях показалась знакомая высокая фигура. Менеджер и без того выглядел сегодня хмурым и несобранным, — всему виной скорый отъезд с BTS в штаты и какие-то разборки со стаффом, — а после разговора с ними его цвет лица стал ещё бледнее.       Или так косо падала тень тускло-белой лампы.       Создавалось стойкое ощущение, что либо они все находятся в погребе, либо в морге в ожидании своей очереди.       Монкут подняла уставшие глаза на мужчину и подавила в себе тяжёлый вздох. Идти никуда не хотелось, двигаться не хотелось, разговаривать на важные темы не хотелось ещё больше, но брошенное хриплым басом: «Лин, есть разговор» не оставило никакого выбора или лазейки.       Под встревоженный взгляд Хаён Лин медленно поднялась со своего места и направилась к менеджеру. После той откровенной ночи Квон стала внимательнее следить за подругой, старалась чаще оказываться рядом и помогать ненавязчивой заботой.       Хаён сама страдала от одиночества, от угрюмости своих мыслей, от сложности совмещать подготовку к экзаменам с тренировками, поэтому прекрасно понимала, как эмоциональное состояние может вредить физически и морально.       Но большая часть её душевных мук была в прошлом — сейчас всё время занимала усиленная работа над собой, времени на забивание своей головы депрессивными мыслями не оставалось. Да и не было им сейчас там места.       А вот у Монкут всё происходило совсем иначе. Ей казалось, что проще закрыться в себе и никого не тревожить, и в её голове не укладывалась мысль, что легче от этого никому не будет. Ни близким, которые за неё переживали, ни, тем более, ей самой, которая старалась вытянуть всё в одиночку без осознания последствий.       Хаён отчасти её понимала — сложно открыться другим людям, донести то, что ты чувствуешь, когда в сознании закрепился страх быть непонятым. Но помимо эмоционального состояния подруги Хаён напрягало и то, как всё это отражалось на её деятельности. Она прикрывала Лин перед преподавателями, когда та опаздывала (создавалось ощущение, будто все они находились в школе), перетягивала внимание на себя, чтобы проколам Лин уделяли меньше внимания, но как долго это могло продолжаться? Квон готова была и дальше придерживаться выбранного сценария, пока Монкут не найдёт в себе силы вернуться в привычный режим, но вот руководство было совсем иного мнения, и вряд ли им будет дело до чужих терзаний.       Поэтому провожая взглядом спину Лин и Ван Со Ёна, Хаён думала только о том, чтобы разговор был не о скором вылете подруги из группы.       Монкут вдохнула спёртый летний воздух, когда они вышли на улицу, и тут же почувствовала острое желание оказаться в здании под спасительной прохладой кондиционеров. Было душно, голова наполнялась вязким неприятным туманом и соображать от этого становилось всё труднее. Помимо каши из собственных чувств, прибавлялась усталость, и всё вместе это отражалось на её самочувствии.       Менеджер остановился под козырьком курилки — той самой, под которой они вдвоём беседовали первые месяцы сотрудничества, тогда ещё неофициального — и затянулся.       Лин отвела взгляд в сторону, чтобы не смущаться видом никотинового дыма. Со Ён знал о её вернувшейся вредной привычке, но поощрять никоим образом не собирался, поэтому предложения ждать не стоило и лишний раз напоминать о своём проколе тоже.       Лин сложила руки на груди и принялась ждать начала разговора с повешенной головой.       Будто стояла возле плахи.       Сейчас Ван докурит и выдаст приговор: забирать вещи и валить на все четыре стороны подальше от компании. Потому что разочаровала, не оправдала ожиданий, не справилась с возложенной на её плечи ответственностью.       Потому что к своим двадцати двум не научилась отделять плохое от хорошего, шелуху от зёрен, личное от рабочего… И всё это вываливала на своё близкое окружение: отвлекала Хаён заботой о себе, не держала нужный темп тренировки с парнями, рушила графики и последние два месяца была не полезнее балласта.       Со Ён какое-то время молча наблюдал за своей подчинённой и читал по её опечаленному лицу все терзающие мысли. Но пока она не сгрызла себя заживо, решил наконец-то нарушить тишину и перейти к важному.       В конце концов, время — деньги, а ещё сон, минут которого он лишается лишними разговорами.       — Что с тобой происходит? — это был ожидаемый вопрос. Лин даже не вскинула голову, чтобы встретиться взглядом, просто едва заметно дёрнулась в сторону и начала крутить дешёвые кольца на своих пальцах.       — Твои показатели упали, второй месяц никаких успехов в вокале, опоздания, пассивность… Мне продолжать?..       Монкут отрицательно покачала головой. Ей было стыдно, и это чувство обжигало горло, но последние пару недель она по утрам с трудом находила силы встать с постели, не говоря уже о повышенной тяге к тренировкам и прочим урокам.       Её кидало либо в бесконтрольные рыдания ночами напролёт, либо в тотальное безразличие ко всему, сквозь которое едва ли пробивался здравый смысл и заставлял действовать по инерции: собраться и отправиться на работу.       Она не понимала, что с ней творилось, поэтому, когда менеджер ещё раз поинтересовался, что с ней, Монкут просто пожала плечами, так и не подняв глаз. Она боялась потерять своё место, но ещё больше боялась вслух произнести, что с ней происходило.       Казалось, если её чувства облачатся в слова и вылетят изо рта, всё это станет реальностью и накроет ещё большой волной. В два раза сильнее, в несколько раз больнее.       И тогда Монкут не сможет найти выхода из эмоционального ада.       У неё просто съедет крыша.       — У меня случилась проблема в личной жизни, — это единственное, что она смогла из себя выдавить титаническими усилиями.       Ван вздохнул, тяжело и громко, выражая в этом звуке всю свою усталость и негодование.       — Лин, я не знаю, что происходит в твоей личной жизни, но давай ты разберёшься с этим дерьмом сама и побыстрее, — столбик серого пепла полетел прямо в урну. — Я сделал достаточно для того, чтобы дать тебе шанс реализовать свои амбиции и мечты, и теперь мне хотелось бы увидеть отдачу. Но я этого не вижу. Сейчас я не буду требовать от тебя сиюминутных результатов, — всё равно уезжаю в штаты, — но по приезду хочу увидеть выросшие показатели качественно проделанной работы.       Монкут согласно покачала головой. Смысла спорить не было абсолютно никакого — Ван Со Ён прав во всём. Отрицать это было глупо, идти в отпор и пытаться себя оправдать — ещё глупее.       В конечном итоге, он её начальник и не обязан заниматься проблемами личного характера каждого своего подчинённого. Он даже был не обязан заводить этот предупреждающий разговор и мог просто выставить её за дверь компании без лишних слов.       Но он оставил.       Значит, он верил в неё и пока не готов был расстаться с мыслью о том, что Лин Монкут — часть его группы.       Но легче от этого становилось не намного.       — Мне негде жить, — это было одной из насущных проблем, в решении которой Лин принимала мало-мальски активное участие. Аренда, продлённая ещё Димой, давно истекла, и последние деньги из заначки ушли на ещё один месяц. Единственное, что она сейчас могла себе позволить на имеющиеся финансы — снять номер в захудалой гостинице и то на пару дней.       Теснить дядю с Чэрён не позволяла совесть, а если она решится поселиться в доме у дедушки с бабушкой, то недовольные лица преподавателей войдут в её рацион вместо завтрака.       Других вариантов не было.       — Совсем негде?       — Аренда заканчивается через пять дней, денег, чтобы снять новое жильё, у меня пока нет.       Ван замолчал, возвёл глаза к небу. Солнце нещадно палило, грозясь расплавить пластик его солнцезащитных очков, которые оттягивали ворот лёгкой синей футболки.       — Надеюсь, мы друг друга поняли. Учти, если так продолжится, то в следующий раз наш разговор пройдёт в другой форме и при других обстоятельствах.       И, помолчав, добавил:       — С жильём решим на этой неделе.