Мистерия

Сеул, июнь 2015. 9:29 pm.

      — Чонсу, я это покупала себе, а не тебе! — Хаён отчаянно пыталась добраться до своего йогурта, который Чхвэ держал высоко над своей головой и активно ковырял ложкой. Он успевал его нагло есть, пока Квон выбивалась из сил в попытке достать до лакомства.       — Холодильник общий, значит, и еда там общая!       — Мне что, теперь всё подписывать?       — Да, напиши в следующий раз: «не жрать». Может, до него дойдёт, — Донхи спокойно грыз яблоко, наблюдая со своего спального места за тем, как резвятся его младшие коллеги.       — Что-то я в этом сильно сомневаюсь, — поделился своими размышлениями Мэнхо и скривился, когда Юн протянул ему яблоко.       Лин осталась сторонним наблюдателем и воздержалась от комментариев. Она сделала радио на своём телефоне погромче и словила линию новостной станции. Узнать о погоде на завтра было хорошим вариантов, потому что балаган, происходящий за спиной, сейчас мало её забавлял.       Когда Ван Со Ён пообещал Лин разобраться с жильём, он не бросал слова на ветер. Он вообще никогда не бросал слова на ветер и знал им цену, поэтому ровно через три дня он заявил о своём решении, а на пятый всё организовал.       Менеджер обещал, что она не останется без крыши над головой, но не уточнял, что под крышей они теперь будут жить впятером, всей группой.       Для подавляющего большинства корейских групп подобная практика была совершенно нормальным явлением. Обычно всех участников заселяли в одно общежитие не только для укрепления связей в коллективе, но и для обыкновенного удобства в рабочих делах — собрать всех мемберов в одном месте было проще, чем искать каждого по уголкам Сеула. А ещё это облегчало процесс контроля.       Но зная строгость компаний к разделению по полу, вряд ли кому-то в голову приходило поселить их вместе.       Ван Со Ёну пришло.       И Монкут пока не определилась, хорошо это или плохо, потому что казалось, что ещё немного — и они точно перегрызут друг другу глотки.       По крайней мере, Хаён уже активно пыталась это сделать, вырываясь из захвата Чонсу. Они дурачились, но это не отменяло разгневанного лица Квон и её испорченного настроения.       А они вместе жили всего вторую неделю.       Просто в какой-то июньский день Ван назначил им всем встречу и объяснил положение вещей: Квон и Монкут отныне будут жить в той квартире, куда парней заселили ещё весной. Почему сейчас, а не позже? Встал вопрос о месте проживания одного из мемберов. Почему в ту же квартиру, а не рядом? Для экономии средств, которые выгоднее пустить в дело, а не распылять попусту. Почему сразу двоих девушек? Чтобы не было скучно.       Простые объяснения приняли все, и никто не пытался перечить: вошли в положение, прониклись, смирились, в конце концов.       Квартира была небольшая, для троих человек — комфортное место проживания, где каждый мог обзавестись своим углом, для пятерых — хомячья клетка.       Гостиная и кухня были слиты в единое широкое пространство, поэтому с приездом девушек дальний угол был оборудован под спальные и рабочие места мужской части группы. Клочок с диваном в центре, телевизором и одним креслом был объявлен гостиной, кухня осталась кухней с дополнительным стулом — личное компьютерное кресло Чонсу, кочующее из одного угла квартиры в другой.       Лин и Хаён досталась отдельная комната — та самая, в которой изначально проживали Донхи с Чонсу. Маленькая, она вмещала в себе минимум необходимых удобств для двоих людей: шкаф, две кровати с тумбами и один неширокий рабочий стол. Вместо воздушных занавесок серая рулонная штора.       Этого было более чем достаточно. Пусть сейчас в общем хаосе всё мало походило на уютное домашнее место, но Лин была уверена, что им стоило немного обжиться и общими усилиями отделать квартирку, она приобретёт совершенно иное значение. И возвращаться захочется, и украшать свой дом ручными неумелыми изысками.       Но для этого всего нужно время и силы, а пока на горизонте не маячило даже воскресенье, не то что приятные известия о выходных с возможностью обустроиться.       Донхи пихнул чистую тарелку Лин под руку, чтобы было куда складывать дешёвый кимчи из соседнего универмага. Все уплетали капусту за обе щёки, и даже такая версия национального блюда была для них лучше, чем ничего.       А для Мэнхо в последнее время всё было лучше, чем осточертевшие яблоки. Красноречивое «я скоро ими срать буду» походило то ли на угрозу, то ли на констатацию факта.       — До тебя доходили слухи? — вопрос Юна не заставил Монкут встрепенуться и изобразить на лице удивление, наоборот, она подняла на друга глаза и кивнула: ещё как. Ей не требовалось уточнение, чтобы понять, о чём именно сейчас говорил Донхи и почему в его взгляде читалось неприкрытое волнение.       — Тэ, Хоби и менеджер Ю говорили о кризисе в компании.       — Ходят слухи, что могут всё прикрыть: и их, и нас…       Монкут устало покачала головой, проверила рис и повернулась спиной к плите. Верить в то, что все прошедшие месяцы были насмарку, совершенно не хотелось, и Лин старательно гнала от себя плохие мысли о печальном исходе Big Hit. Грань банкротства была очень тонкой, и всем им стоило только молиться на то, чтобы верхушка руководящих лиц вывезла сложившуюся ситуацию и отодвинула компанию от страшной пропасти.       В противном случае, все они останутся ни с чем.       Станут невыразительными мокрыми пятнами на дороге жёсткого шоу-бизнеса среди сотни таких же наивных предшественников.       И, что самое обидное, даже о BTS быстро забудут: индустрия взрывается десятками мужских групп каждый божий год, и потеря талантливых мальчишек из маленькой компании вряд ли будет ощутимой.       Ведь сколько их — талантов, — погребённых под руинами жестокой конкуренции, превратились в пыль и чьи-то размазанные воспоминания. Быть может, кто-то мог стать мировой звездой, кто-то преуспеть в продюсировании или вырастить целое поколение харизматичных артистов, но всё это так и осталось нереализованными мечтами, а людей просто перемололо, как в мясорубке.       Незаменимых нет — это то, что витало в воздухе при последнем разговоре Лин с Ван Со Ёном. И эти неозвученные слова были словно хлёсткой пощёчиной, как едкое напоминание о том, что, если она не возьмётся за ум, их коллектив многое не потеряет. И это с учётом, что им невероятно повезло с менеджером, другой бы на его месте не стал церемониться и просто взял любую талантливую девчонку на её место — благо, желающие готовы выстраиваться в очереди.       Страшно было подумать, что творится в большой тройке или в компаниях с более жёсткой политикой.       — То ещё дерьмо, — осознание этого только усугубляло её эмоциональное состояние, но выплыть из этого можно было только не поддаваясь панике. — Но в любом случае, сейчас ситуация от нас не зависит, повлиять мы на неё никак не можем, и всё, что остаётся — ждать новостей и работать дальше. От того, что мы будем разводить панику, легче не станет никому.       Юн всё это время внимательно смотрел на понурое лицо подруги и ловил себя на мысли, что уверенно произнесённые слова слишком контрастировали с её эмоциональным состоянием и нервозностью. Она то кусала губы, то мяла пальцы до хруста суставов, то запутывала подвеску на своей шее. Лин сама не верила в то, что говорила, и Донхи это понимал предельно чётко, но истина оставалась одна: от них ничего не зависело.       — Да, ты права, нам остаётся только ждать.

.

      Лин давно не видела Чэрён. Месяца два, может, немного больше, но ощущения складывались в единую временную линию, равную минимум полугоду скверного общения и тайного молчания. Они едва ли списывались в социальных сетях, перезванивались ещё реже, а когда Чэрён поднимала трубку, телефонные линии обрывались гудками. Долгие, холодные, они заползали через ушную раковину и заполняли всё пространство черепной коробки. В такие моменты Лин долго гипнотизировала взглядом экран смартфона и не могла заставить себя перезвонить, выйти на нормальный разговор и наконец-то объяснить причину своего свинского поведения. На это попросту не хватало сил и решимости, но зато на постоянные самоистязания у неё всегда находилась энергия.       Это продолжалось второй месяц, по ощущениям — вечность, помноженная на несколько световых лет. Ей хотелось, как раньше одним чётким решением обрубить самобичевание, упереться рогами в свою правду и больше не задумываться о лишнем, жить настоящим, оставляя прошлое там, где ему было место, но вместо этого всего в голове была каша, а пальцы сами заходили в галерею, заполненную старыми фотографиями.       От этого становилось тошно.       И от счастливых снимков разных годов, и от людей, на них изображённых. И от себя самой, которая не могла взяться за ум и не быть такой жалкой и брошенной, как скулящая под дверью дворняжка.       Лин знала, что она ни за что не вернёт былые отношения — это тоже, что играть с трупом, но горче от этого становилось не меньше.       Она не знала куда себя деть, куда приткнуться, спрятаться, к кому прижаться. Она была полностью дезориентирована, потеряна, словно снова вернулась в свои семнадцать и только-только приехала в Ричмонд на обучение.       Словно она маленький ребёнок, лишившийся привычной родительской ласки и не знающий, как в одиночку противостоять этому миру.       Лин чувствовала себя неполноценной, брошенной, преданной и обманутой, и почему-то эти ощущения с каждым днём только крепли и образовывали новые и новые комплексы. Она всегда считала себя симпатичной, гордилась своей фигурой, мягкостью характера и отходчивостью, которая не позволяла долго злиться на близких людей, умению идти к компромиссу и находить решения сложных ситуаций, но теперь на всей своей уверенности она поставила крест.       И на доверии.       Потому что боль, причинённая двумя лучшими людьми в её жизни, была слишком большой. Лин не могла от неё оправиться.       Может, потом, в далёком будущем, но сейчас ей хотелось удавиться.       А ещё ей перестала нравиться свои фигура и лицо — это Монкут поняла, когда в очередной раз, смотря в зеркало, зацепила складку кожи на своём боку пальцами, когда бледность лица показалась ей уродским белилом, через которую легко проступали синяки от недосыпа. И овал лица не тот, и нос большой…       Хаён говорила, что она красивая, волновалась, что ест без прежнего аппетита, а Лин настроила себя на другую волну и больше не воспринимала слова подруги всерьёз. Она просто хотела поддержать её, не более…       — Так вот, что произошло, — понимающе кивнула Чэрён, когда Лин решилась рассказать о болезненном разрыве, и провела ладонью по напряжённой спине.       Монкут просто бросила сухой факт в попытке объяснить, оправдаться за своё поведение, чтобы родственница лишний раз не выдумывала себе голливудских сценариев, не накручивала себя и дядю. Чтобы меньше волновалась.       Чэрён чуть поддалась вперёд, якобы за тем, чтобы словить порыв свежего июньского ветра румяными щеками, но на деле хотела поймать эмоции на чужом лице, распознать, стоило ли развивать поднятую тему дальше или лучше оставить её до лучших времён и не бередить раны.       Отстранённость Лин стала главной причиной в пользу второго варианта. Ещё не время.       Потом, когда Монкут сможет снова вдохнуть воздух чистыми лёгкими.       Сейчас же там всё гнило от разбитых надежд, преданных воспоминаний и сигаретного дыма, оседающих на стенках чёрной плёнкой.       — Как ты? Как дядя? — подала голос Лин. — Ты говорила, что записывалась на курсы, была уже там? — Монкут решилась перевести тему на то, что Чэрён действительно будет интересно обсуждать и где она сможет говорить без умолку, а сама Лин изредка вставлять комментарии или уточняющие вопросы.       В конце концов, у неё уже было двое племянников, и по рассказам старшей сестры она была осведомлена о протекании беременности и прочих тонкостях молодого материнства.       Хоть что-то об этом знала.       Чэрён была на третьем месяце — это угадывалось по очертаниям маленького живота под розовой блузкой и значку-маяку на её холщовой сумке. Обычно такими значками обзаводились женщины в положении, чтобы система в метро реагировала на маячок и люди освобождали специальные сидения без лишних выяснений. Это значительно облегчало жизнь.       Пока родственница воодушевлённо вещала о своих планах на будущее и тщательном подходе к выбору имени малыша, Лин обдумывала недавние новости: сестра со своей семьёй собиралась навестить бабушку с дедушкой в зимний период, а это означало общий семейный сбор и её обязательное присутствие. Катя — или Бона, если брать в оборот её корейское имя, — редко находила возможность навестить сеульскую родню до появления детей, а уж после её приезды можно было посчитать на пальцах одной руки.       Впрочем, такое Лин могла сказать о всей их семье.       Она даже не вспомнит, когда в последний раз отец виделся со своими родителями… Может, с тех пор прошло пять, а может и семь лет — тяжело упомнить такие факты.       Зато в голове легко и навсегда отложились крайне напряжённые отношения между мамой и матерью папы. Ын Сэтпёль считала, что Наталья украла у них сына, увезла в свои холодные дикие края и брала все решения в свои жёсткие руки, не давала видеться с внуками больше двух месяцев в год, запрещала её сыну покидать пределы России.       На деле же отец просто устал вечно пререкаться со своей матерью, устал доказывать, что его место рядом с любимой женщиной и что, в первую очередь, его мотивами руководили искренние чувства. Родители понимать его отказывались и вину полностью перекидывали на хитрую Наталью. Мало ли что эта девочка с комсомольским билетом хотела сделать с их драгоценным Тэджуном…       И сколько бы лет не прошло, Ын Сэтпёль продолжала быть уверенной в своих фантазиях, подменяя ими реальное положение вещей.       Но внуков она любила — это не отнимало даже расстояние. Лин помнила детство в корейском доме как душные летние вечера со стаканом холодного молока перед сном; постукивание дедушкиных нард о деревянную доску; бабушкины булочки с яйцом и рассказы увлекательных сказочных историй перед сном.       Но, чем старше они становились, тем меньше казался налёт таинственности и сказочности. После он и вовсе растворился, оставив после себя только приятные детские воспоминания. Сейчас же общение с роднёй нельзя было сравнить с тем, что было в те года, но Монкут знала: её примут в корейском доме с теплотой.       А ещё в старом доме сохранилась их с сёстрами комнатка, куда сейчас отлично вписались бы её племянники, если Катя всё же явится в гости.       Чэрён, конечно, была очень рада свежим новостям. Она любила всю их многочисленную родню, как свою родную, и находила в этом прекрасную возможность поделиться своей радостью и урвать куски чужого опыта из тяжёлых материнских будней.       Лин же испытывала смешанные чувства по поводу приезда сестры, связь с которой перестала быть такой близкой с того самого момента, как та окончила школу и полностью увлеклась взрослой жизнью, забыв о младших членах своей семьи.       Монкут не чувствовала былой подростковой обиды, понимала, что семья — тяжёлый труд, и не предъявляла список претензий, просто мало тянулась к общению. Или сейчас в её голове вертелись столь безрадостные мысли только благодаря отвратительному душевному состоянию, потому что, по своему обыкновению, она должна была обрадоваться такой новости, ведь с сестрой не виделась год.       — Ты же придёшь на празднование, да? Бона точно подгадает с днями так, чтобы у многих выпали выходные, — Чэрён надеялась растормошить родственницу и лучшего лекарства кроме семейного ужина представить пока не могла, поэтому спокойным вкрадчивым голосом расписывала все прелести такого развлечения.       Лин отвела взгляд от красивого женского лица на витрину пекарни и крепко задумалась.       Ей не очень-то хотелось сидеть в шумной компании и рассказывать о себе, но там буду её любимые племянники, в которых она души не чаяла. Они наверняка должны были вывести её из этого состояния хотя бы на некоторое время. Детское беззаботное счастье…       — Приду, — обнадёжила Лин. — Не могу не прийти. Правда, Бона не сказала, к какому Новому году приедет: то ли к русскому, то ли к корейскому.       — Главное, что приедет! И лучше бы к нашему, потому что в декабре я буду вся в заботах о малыше…       Что правда, то правда — первым зимним месяцем их семья пополнится ещё одним маленьким человечком.       Лин невольно вспомнила момент, когда домой принесли её маленькую сестру, закутанную в розовый конверт, а через несколько лет в похожем конверте она увидела младшего брата. А потом племянников… В носу неожиданно защипало от нахлынувших приятных воспоминаний, и Лин поспешила взять себя в руки, чтобы не разрыдаться средь бела дня на людной улице.       Надо было вечером срочно позвонить близким в скайп, поговорить с ними, увидеть родные лица, узнать как дела…       Монкут настолько зациклилась на своём личном горе, что совсем забыла об окружающем мире и окружающих её людях. Понимание того, что это дело неблагодарное и не приносящее пользу, крутилось в голове, но утопать в этом болоте самобичевания Лин от чего-то не могла.       А надо было хоть как-то выстраивать себе мостик к обратному состоянию, потому что дальше её не ждало ничего, кроме однообразных серых дней.       Чэрён спешно попрощалась и отправилась к подругам, встречи с которыми Лин не искала больше полугода. Если к О Хи она не питала никакой неприязни, то Ю Сунан осталась в образе неприятного человека, использующего её, как красную тряпку для наживки.       Монкут не была приучена забывать такое, и после тех неприятных событий в её контактах больше не значилось имя Сунан.       Таких людей надо вычёркивать из своей жизни сразу или сокращать общение до минимума, потому что ничего толкового они с собой не принесут. Только разочарование, комплексы и бессонные ночи в попытке разгадать тайну человеческой подлости.       И людей, подобных Диме и Алёне тоже необходимо забывать…       Из размышлений Лин вырвал звонок. На экране смартфона высветилось «Ким Тэхён», и Монкут на какое-то время задержала палец над зелёной кнопкой, раздумывая, а после нажала на красную и сбросила вызов.       Состояние всё ещё было отвратное, и вряд ли она поддержит нормальный разговор с другом, только испортит ему настроение.       Но в попытке сгладить момент, Монкут всё же отписала Тэ причину своего поведения.

Лин Монкут, 11:11 am.

Извини, я не в настроении.

Ким Тэхён, 11:12 am. У тебя что-то случилось?       Лин не раздумывала над тем, чтобы изливать Ви свои проблемы личного характера. Не хотелось плакаться ему в жилетку о своём бывшем и портить отношения своими соплями и стенаниями преданной женщины. Ким Тэхён, 11:14 am. Хочешь об этом поговорить?

Лин Монкут, 11:15 am.

Нет, не хочу.

Ким Тэхён, 11:15 am. Со мной?       Монкут снова задумалась, что написать в ответ. Она позволила себе реветь на плече у Хаён ночь напролёт, рассказала о причине Чэрён, но… Но первая оказалась с ней в самый тяжёлый момент и огородила её от того эмоционального вулкана, с которым справиться Лин была не в силах, а вторая заслуживала знать правду из-за своего положения — Монкут не хотела доставлять лишние волнения родственнице.       После коротких раздумий Лин написала:

Лин Монкут, 11:16 am.

Ни с кем.

      И закрыла диалог.