Разреши мне любить тебя

      Леа вошла в кабинет и устало опустилась на кресло. Её мысли сейчас витали где-то далеко за пределами комнаты, но она даже не пыталась взять себя в руки.       Ей требовалось время. Совсем немного этого чертова времени, чтобы, наконец, осознать и принять тот факт, что их брак с Лукой окончательно рухнул.       Интересно, на что она надеялась, когда все эти годы мечтала о нем? Когда засыпала под утро в своей полупустой каморке редактора, так и не решившись позвонить сыну? Да и что бы она сказала? Как смогла бы оправдать своё очередное отсутствие перед ребёнком? «Спокойной ночи, малыш»? «Прости, но у меня снова было слишком много работы»? Ложь! Да, Леа знала об этом, как знала и то, что Эзра всегда всё чувствовал и понимал, несмотря на свой возраст.       Пусть он никогда не осуждал ее за молчание, не задавал кучу лишних вопросов, но ведь девушка и сама замечала тонны невидимой боли и непримиримой тоски, то и дело полыхающие на дне глаз её близкого человека…       Эзра интуитивно любил Луку. Безмерно. Бессознательно. Честно. Словно это прекрасное чувство застыло у него на подкорке и никак не хотело из неё исчезать. Да и смысл? Разве можно было убить в себе то, что уже давно стало самой мощной и осмысленной частью твоего организма? Самой сильной, настойчивой и бескомпромиссной тропой, ведущей прямиком к разбитому сердцу мальчишки? Да, он почти что не помнил отца, зато отчётливо понимал, что однажды его папа вернётся и уже тогда, они снова будут жить вместе. Он знал… Да, но только это Эзра, не Леа.       После той кошмарной перепалки в квартире прошло уже девять лет, но она так и не смогла найти себе оправдания и потому не решилась позвонить в Штаты. Точнее, она позвонила, но услышать на том конце голос Куффена она не смогла. Не хватило духу, совести, а может быть смелости. Наверное, смелости… Хотя сейчас это уже не имело значения. Лука вернулся. Он был здесь, вот только тот холод, что застыл между ними, уже было не скрыть.       Леа неосознанно вздрогнула. Она вспомнила их поцелуй. Жёсткие, бесстрастные губы Куффена, которые обезличенным воском мазнули по её губам и растворились дыханием на собственной коже. В нем не было больше ни ласки, ни опаляющего огня. Только долг и неприкрытая фальшь. Словно вся суть их недолгого брака затерялась где-то за границами Франции, а затем молча обрушилась серым пеплом на Сену.       Да, мечта Леа сбылась. Лука и правда был здесь, рядом с ней, только вот его сердце уже совсем не принадлежало супруге. Она почувствовала это давно, ещё в тот день, когда впервые возвращалась домой и заметила Эзру у прилавка пекарни. В D&C они были вдвоём: отец и сын, самые близкие друг другу люди, которые что-то обсуждали за ужином, а потом беззаботно смеялись над новой шуткой Луки. Мальчишка был в неимоверном восторге, а глаза Куффена сияли подобно сапфирам, за синевой которых он так умело скрывал свою жизнь. Леа помнила как приятное тепло заполнило её грудь, а затем, разлилось потоками разрушительной ревности, когда в зале появилась Мари… — Как всё прошло? — проникновенный голос Агреста заставил шатенку очнуться.       Она не ответила. Зато её взгляд успел зацепиться за угол стола и от этого Леа стало чуточку легче. — Прости, это был глупый вопрос.       В общем, Адриан и не ждал, что сейчас она разразится признанием, скорее, он хотел слегка разрядить обстановку, но язык сработал намного раньше мозгов и потому, Агрест решил попросту замолчать. И это был не самый плохой вариант в сложившейся ситуации. Правда.       Парень осторожно сел на диван и запрокинул голову на подушку. Так было легче. Во всяком случае, он уже не чувствовал той изнуряющей боли под ребрами, благодаря чему сумел свободно вдохнуть и расслабиться.       Вряд ли ему было лучше, чем Леа. В его положении вообще можно было свихнуться, ведь если она видела эту хрупкую связь между ребятами лишь в томном взгляде обоих, то Адриану «посчастливилось» лицезреть едва ли не сам момент этой близости. И нет, он не был безнравственным вуайеристом. Просто так сложились обстоятельства, о которых Адриан предпочитал бы забыть…       …. Противная боль всё чаще накатывала на Агреста. Наверняка он был готов даже душу продать лишь бы больше не ощущать омерзительную пульсацию под ребрами, ну или же просто не замечать того, как его ногу выворачивало изнутри.       Да, Леа выкрала его из больницы, буквально вытащив его тело из-под ламп операционных светильников, ведь одному богу известно на что бы пошёл Дюпюи, узнав, что его репутация застыла на грани. Натаниэль уже наверняка успел созвониться с хирургом и сообщить ему о возвращении Куффена в Париж. Во всяком случае, Куртцберг всегда довольно тщательно отслеживал любые передвижения музыканта по миру, особенно в последние пару лет. Хотя и сам Дюпюи был откровенно неглупым мужчиной. Да и вообще, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что, рано или поздно, Лука всё же предпримет попытку сближения с сыном.       Возможно, дело могло бы и не принять столь опасный для Адриана оборот, если бы в прессу не просочилась информация о его странной дружбе с Куффеном. Да, пусть Габриэль передал фотографии журналистам уже после падения сына, но ведь он явно собирался сделать это потом, без участия в скандале наследника. Наверняка, он бы скрыл фотографии Адриана и Луки, мило беседующих о чём-то на Либерти, а вот снимки Мари, трепетно обнимающей музыканта, украсили бы все развороты и первые полосы желтых изданий. По крайней мере, Макс уже успел перехватить звонок из особняка Агреста в стороннюю газетенку, а это значило, что механизм по уничтожению репутации Маринетт был безвозвратно запущен.       Собственно, для Адриана это уже не стало бы самой неожиданностью. Он искренне хотел обелить имя Куффена и прикрыть перед отцом подлую измену жены, выкрав компрометирующую информацию на ребят из обличающей папки. И это у него получилось, вот только жуткая ссора с отцом испортила всё. Ну а дальше… О том, что было дальше, Агрест старался не думать. — Лука выдворил семью из Парижа. Как думаешь, они успеют уехать до появления Ната?       Макс внимательно следил за происходящим на мониторе и не спеша потягивал чай. Незадолго до этого он сумел уговорить Адриана поставить парочку скрытых камер на Либерти. Так было проще контролировать ситуацию и, в случае чего, прийти на помощь Куффену. Однако, Лука об этом не знал. Агрест не успел ему рассказать, а может быть, и просто не захотел. В конце концов, кто такой этот Макс, чтобы указывать на ошибки молодого Агреста? Он же сам являлся соучастником преступления, решившим разворошить архивы сразу нескольких государственных учреждений. Само собой, что за подобное по головке его бы никто не погладил. А раз уж он согласился ввязаться в столь сомнительную для всех заварушку, то и распинаться о том, какой Адриан беспринципный, ну или же выступать в роли святой добродетели ему просто не было смысла. — Надеюсь. По моим расчетам, Нат должен появиться в Париже только ближе к утру, а значит, у них ещё есть пара-тройка часов. — Признайся, ты ведь тоже не ожидал, что всё так быстро завертится? — Не ожидал. Собственно, я даже не был уверен, что Леа выступит на нашей стороне. — Она ненормальная, — усмехнулся Канте, слегка прищуривая уставшие от недосыпа глаза. — Кто-то пришёл. — Кто? — резко возникнув за спиной друга, спросил Адриан. — Я не совсем уверен, но кажется, это Мари.       Внутри Агреста вдруг что-то вспыхнуло. Он ощутил как сердце застучало в груди, а к щекам подступил неприятный румянец. Само собой, Адриан знал для чего она пришла на корабль, но всё же ему так не хотелось во всё это верить…       Силуэт девушки проскользнул из гостиной в каюту и Макс смущённо сказал: — Пойду, заварю себе чай. Тебе принести что-нибудь?       Адриан не ответил, но Канте заметил как побелели его кулаки, опасно сжавшие клавиатуру. Не дожидаясь дальнейшей реакции, он просто вышел из комнаты…       Адриан... Было ли ему сейчас больно? Конечно. Затаил ли он в душе обиду на Маринетт? Наверное. Но только на Маринетт. Ситуация с Лукой ему по-прежнему казалась абсурдной, хотя он и не мог понять природу столь явного снисхождения к музыканту. Во всяком случае, мысли о жалости и диагноз психотерапевта он тоже старался не вспоминать. Слишком глупо. Слишком очевидно… — Мы расстались с Лукой, — наконец, произнесла Леа, в губах которой уже застыл фильтр от дорогих сигарет.       Ловко щёлкнув зажигалкой, она перекинула пачку Агресту. Он закурил. — Я знаю.       Кажется, это ничуть не удивило сообщницу, она лишь наигранно усмехнулась, пронзив взглядом окно. — Паршивая ситуация, правда? — Паршивее той, в которую вы вляпались раньше? — Идиот, — вновь отчаянно фыркнув, ответила Леа и пересела к Адриану на диван. — Я возвращаюсь в Париж. — С ума сошла? Мой отец уничтожит тебя! Не говоря уже о твоём братце. Натаниэль жутко разозлился, когда ему пришлось в одиночку покинуть корабль. — Волнуешься за меня?       Агрест едва заметно кивнул. Глупый вопрос. Конечно же он волновался. Пусть у них с Леа никогда и не было даже намека на общие интересы, он не мог не переживать за жизнь девушки, которая буквально вырвала его из лап самой смерти. А может даже не смерти, а чего-то похуже. В конце концов, пример Луки явно говорил о безысходности его положения. — Габриэль не тронет меня и не позволит этого сделать Натаниэлю. — Ты так уверена? — Боже, Адриан, пожалуйста, не нагнетай! Это я привезла тебя сюда, предварительно заставив Агреста объявить о твоей смерти. И знаешь, хоть он и строит из себя властителя мира, мне понадобилась всего пара минут, чтобы убедить его в необходимости этого фарса! — Врушка со стажем? — впервые за последнее время усмехнулся Агрест. — Ты против? — Нет. Но мне интересно как ты заставила моего отца отречься от своего наследника за две минуты. Не подумай, что я страдаю от недостатка его любви, но… черт возьми, это правда! Леа подумав, произнесла: — На самом деле, всё до было до обидного просто. Пока твоя ненаглядная Маринетт закатывала истерику посреди отделения, я выкрала медицинский халат из кабинета Венсана и передала его Максу. Тот, под видом обычного санитара, накрыл тебя одеялом и перевёз из хирургии в морг. Знаешь ли, подобный маршрут для них обычное дело… А когда Габриэль вернулся в палату, я намекнула ему, что история с исчезновением вызовет куда больший резонанс в прессе, чем известие о твоей смерти, а это, в свою очередь, отразится не только на репутации Дюпюи и больницы, но и на его тоже. — Сволочь, — вдавливая окурок в края пепельницы, прошипел Агрест. — Ему никогда не было до меня дела. Всегда лишь модный дом и его чертова репутация. — Адриан…       Леа аккуратно коснулась его волос, убирая со лба светлую челку, но Агрест отвернулся. — Не нужно. Я давно привык к его безразличию.       Парень немного лукавил. Да, для него не было открытием пренебрежение со стороны родного отца, но это не значило, что подобная холодность не задевала его. После того как ушла мать, у Адриана не осталось никого ближе чем Габриэль, но видимо, старшему Агресту на это было плевать. И вся эта показушная идиллия, воцарившаяся между ними в последние годы, не стоила и ломанного гроша… — Ты уверена, что они не начнут действовать раньше? — Не начнут. А если и так, то я просто покажу Габриэлю наше совместное фото. Поверь, хоть твой отец та ещё сволочь, но новость о твоём исчезновении заметно ударила по его психике. — Совместное фото? — удивился Агрест.       Леа достала из кармана смартфон и направила камеру на себя и сидящего рядом блондина. Яркая вспышка на миг ослепила мужчину, но он тут же взял себя в руки. — Смотри-ка, даже хорошо получились. Адриан насмешливо фыркнул. — Что? Или предлагаешь мне сразу посыпать голову пеплом? Ну уж нет! Этому ублюдку я так просто не сдамся! — Леа… — Что? — Ты сумасшедшая…       Агрест заразительно рассмеялся, вызвав на лице девушки многозначительную улыбку. — Позаботься об Эзре, ладно?       Адриан согласно кивнул, положив голову ей на плечо. Он знал, что внутри женщины орудовал хаос, который она так умело маскировала за беззаботной улыбкой. Но всё это было таким незначительным и мелким по сравнению с её беспокойством за Эзру. У неё ведь осталось не так много времени, чтобы защитить его. Не так много, но всё же чуточку больше, чем у его родного отца… — Береги себя, — прошептал Агрест, выдыхая прощание в её длинные волосы.       Леа неосознанно улыбнулась и скрылась прочь из злополучного кабинета.

***

      Лука осторожно закрыл двери, уложив сына в одной из подготовленных спален. Мальчишка заметно ослаб, что было вполне объяснимо, учитывая сколько всевозможных эмоций он испытал за прошедшее утро. Сначала он встретил родственников, неожиданно собравшихся под крышей старого корабля, затем наблюдал за одержимой обидой и ненавистью собственной матери, едва не застрелившей сводного брата, а в конце он и вовсе обрёл давно потерянного отца. А, словно в довершение всех этих событий, неожиданно воскрес его друг. Самый лучший, а возможно, и вовсе единственный…       Куффен прекрасно понимал смятение сына и потому без промедлений пошёл укладывать его спать. Собственно, уснуть у мальчишки получилось не сразу. Добрые полчаса он расспрашивал отца обо всём, начиная от его состояния и заканчивая последней поездкой в Италию. Лука терпеливо отвечал сыну на накопившиеся вопросы и даже рассказал ему несколько забавных историй, связанных с путешествием. Затем ему пришлось спеть Эзре парочку колыбельных, а после ласково поцеловать в лоб и только тогда подросток, наконец, сумел задремать.       Луке нравилось проводить время с сыном, ведь впервые за долгие годы он мог снова почувствовать себя отцом. Внутри него вдруг появилось удивительное ощущение радости и собственной важности, которое приятным теплом разбегалось по венам. Оно доходило до самого сердца, преодолевая на пути разветвления и преграды, а после становилось неотъемлемой частью самого музыканта. Черт возьми, как же это было всё непривычно…       Казалось, что Куффен только сейчас смог открыть для себя все грани этого мира, основанного на тактильных и внутренних ощущениях очерствевшего «я». Иногда он даже закрывал глаза и беззастенчиво вплетался пальцами в длинные, слегка вьющиеся волосы сына, вдыхал ни с чем несравнимый аромат его кожи, а затем улыбался и прижимал мальчишку к груди.       Он снова был здесь. Да. Теперь он отчетливо ощущал себя живым и свободным, таким же юным и беззаботным, как и одиннадцать лет назад. Будто и вовсе не существовало той самой аварии, трёх многочасовых операций и ненавистного мужчине диагноза. Куффен снова был счастлив, несмотря ни на что.       Сквозь сон Лука вдруг почувствовал как что-то приятное опустилось на плечи, а затем слегка коснулось щеки. — Сладких снов, – кожу обожгло тёплым дыханием Маринетт. — Подожди, — неуверенно переплетая пальцы девушки со своими, прошептал Куффен.       Ещё никогда в его глазах не было такого умиротворения и незримой мольбы. Конечно же, Маринетт не ушла. Она бы просто не смогла уйти и оставить его здесь одного. Оставить того, кого любила больше собственной жизни.       Лука осторожно поднялся с кровати и увлек девушку за собой. Темный коридор показался ей настоящим Эдемом. Да, даже жалкие отголоски света не проникали в эти узкие квадратные метры, но именно здесь, в присутствии Луки, она чувствовала себя невероятно свободно. — Проходи, — тихо шепнул он, открывая одну из сероватых дверей.       Маринетт подчинилась и, спустя крохотное мгновение, оказалась в небольшой комнате рядом с мужчиной. Куффен медлил, словно собирался с силами перед последним рывком. Его брови странно нависли над переносицей, а пронзительные глаза так и продолжили изучать пол. — Я много думал о нас, — неуверенно начал он. — О том, что ты сказала мне в кабинете.       Агрест напряглась. Всё её тело походило на тугую струну, готовую вот-вот лопнуть от переизбытка эмоций. — Я… — Лука, — наконец, прошептала она. — Ты не должен мне ничего отвечать. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение или же вынуждать отвечать на это взаимностью, просто… — То, что ты сказала… Это правда?       Куффен вдруг медленно перевел взгляд на Мари и внутри неё что-то рухнуло. Пустой, неимоверно затравленный взгляд, в самой сути которого скрывалась надежда. Робкая, хрупкая, но всё же надежда. Она мерцала на дне его черных зрачков, отражаясь каплями слёз на тёмных ресницах. Лука не плакал. Нет. Но весь его вид буквально кричал от необузданной боли.       Маринетт не ответила. Да и что она могла бы сказать? Всё было ясно без слов. Без этих унизительных уточнений. Она любила его. Каждый миг, каждую секунду этого чертова месяца. Вот только музыкант никак не хотел её понимать. — Мари, — теплый палец слегка коснулся её влажной щеки, а затем переместился к губам. — Больше всего на свете я не хотел бы, чтобы тебе было больно. Клянусь, если бы я мог… Если бы я мог хоть как-то переломить ситуацию… — Я люблю тебя, — решительный взгляд Агрест вонзился в губы Луки, которые, раз за разом, повторяли свои извинения.       Очередное признание слишком жёстко ударило по слуху Куффена и он нехотя улыбнулся. — Моя милая, храбрая девочка… — Я всегда буду рядом… — прошептала Мари, прижимаясь щекой к его полусомкнутым пальцам. — Слышишь? Всегда…       Куффен слегка пошатнулся, а затем медленно наклонился к брюнетке, мазнув по её коже губами. Он целовал осторожно, настолько трепетно и нежно, будто пытался передать Маринетт всё тепло, что мягкими волнами разливалось по телу, заполняя каждый уголок его сердца, а после, резко вырывалось наружу, опаляя дыхание девушки своим лёгким касанием.       Куффен неосознанно вздрогнул, когда прохладные пальчики Маринетт распахнули рубашку и стали медленно очерчивать края его шрамов. Сначала грубые, нанесенные скальпелем ненавистного им обоим хирурга, затем те, что поменьше, подаренные мужчине осколками лобового стекла, а потом и вовсе коснулись всех тех, что застыли витыми дорожками у тонких сосудов, горящих синевой из-за игл инфузионных систем.       Лука прошел уже несколько курсов изнурительной терапии, однако это лишь ненадолго обуздало болезнь. Последнее подобное испытание завершилось месяцев восемь назад и сейчас музыкант терпеливо ожидал результатов столь жуткой для его организма борьбы.       Поймав на себе взгляд Маринетт, он тут же хотел отвернуться, но девушка не позволила этого сделать. — Не нужно. Ты не должен бояться меня. Ты прекрасен, Лука, даже со всеми своими увечьями. Я люблю тебя. Каждую мимическую морщинку, каждый шрамик, каждую клеточку твоей души…       Его кожи вдруг коснулись губы Мари. Они нежно ласкали его шею, трепетно опускаясь к выступающим мышцам, а влажный язык уверенно огибал впадинку над левой ключицей, не спеша возвращаясь к губам.       Лука несдержанно рыкнул и вернул инициативу себе. — Я люблю тебя, — неожиданно произнёс он, выдыхая признание в губы Агрест. — Только тебя. До конца жизни..       В груди девушки что-то вспыхнуло и она не смогла не ответить взаимностью.       Происходящее здесь, напоминало ей сон. Странный, кошмарный, но всё-таки сон, который она не променяла бы ни на что в целом мире. Ей было плевать сколько жутких ошибок осталось у неё позади, сколько боли и слёз принесло ей это знакомство. Ей было неважно. В этой комнате находились лишь двое: она и Лука. А между ними пылал яркий костёр, разведенный страстными губами Куффена. — АДРИАН, ХВАТИТ! СТОЙ! ПЕРЕСТАНЬ! АДРИАН... – оглушительный крик Макса разорвал немое пространство…