Разреши мне любить тебя

      В тот день Париж благоухал. Его переулки пропитались тонким флёром пионов и небольших чайных роз. Не было ни дождя, ни серой ваты кучевых облаков, о которых так любили говорить в сериалах. Напротив, природа провожала Анарку, указывая ей путь своими лучами, охватившими едва ли не всю территорию Père Lachaise*.       Десятки, а может быть, даже сотни незнакомых друг другу людей пришли проститься с эпатажной басисткой. Да, при жизни она была известна, в основном, как бывшая жена Джаггеда Стоуна, но после того как Лила слила информацию прессе, едва ли ни каждый житель французской столицы проникся сочувствием к их странной семье.       Алья и Надя Шамак сделали всё, чтобы донести обществу правду о кровавом бизнесе Куртцберга, взращенном на почве клинических испытаний месье Дюпюи. Отдельным ударом для парижан стало содействие Натаниэлю Габриэля Агреста, империя которого рухнула как карточный домик, когда полиция объявила о новом расследовании в деле известного модельера. Туда вошло всё: и публичное оглашение диагноза Луки, и сговор с обезумевшим Куртцбергом, и сокрытие его, как жестокого преступника в стенах модного дома, и даже психологическое воздействие на своего сына, которое едва ли не привело к гибели парня.       Пожалуй, лишь Андрэ Буржуа смог выйти сухим из воды, сохранив, при этом, лицо обманутой жертвы, по воле случая, отправившей под венец любимую дочь. Что ж, Хлоя отлично постаралась и спрятала концы в воду. Во всяком случае, мэра лишь отстранили от занимаемой должности, объяснив это «заслуженным отдыхом», но в общем и целом, для него всё закончилось хорошо…       Парижане покинули кладбище уже минут двадцать назад, оставив там самых близких людей. За время церемонии Лука ни проронил ни единой слезинки, будто он выплакал всё, на что был раньше способен. Внутри по-прежнему оставалось ощущение тягостной боли и только вязкая пустота разливалась по лёгким, сжимая в комок его хрупкие рёбра. Куффен предательски кашлял, уводя в спазм свою диафрагму. Из-за этого он шумно дышал, но, как и прежде, старался держаться.       Израненные руки музыкант прятал в карманах, чтобы не напугать остальных той картиной, что возникла на месте его бывших порезов. Черная рубашка скрывала воспаленную кожу, принося ему физический дискомфорт, но Лука не обращал на это внимания. Его взгляд всецело принадлежал любимой сестре, которая стояла у небольшого надгробия.       В последние дни, Джулека перестала походить на себя. Её светлая кожа превратилась в клочок прозрачной бумаги, выделяющей каждую венку на исхудавшем лице. Карие глаза выглядели излишне большими, а расширенные зрачки так и жаждали затянуть Луку в бездну их внутренней тьмы.       После гибели Анарки, Куффен погрязла в панических атаках, которые не шли ни в какое сравнение с предыдущими эпизодами Джул. Она словно умирала от страха, но всё ещё продолжала кричать, бессильно прося маму вернуться. Эти громкие хрипы перетекали в неосознанный визг, а после её накрывала истерика, остановить которую не мог даже Лука.       Теперь же Джулека молчала. За время прощания она не издала ни единого звука, позволившего бы мужчине поверить в её осмысленное присутствие здесь. Бледная кожа, пустые глаза, застывшая в неестественной позе фигура: всё делало девушку похожей на манекен. Кажется, обеспокоенный доктор выписал ей слишком много лекарств… Зато её подружка Лавьян была по-прежнему рядом. Она трепетно сжимала в ладони пальчики Джул, заметно дрожащие в тисках из чёрного кружева. — Мам, а можно я подойду к папе? — неслышно прошептал Эзра, но Лила остановила его незаметным движением. — Не сейчас. Ему нужно быть рядом с Джул. Они должны вместе осознать эту правду.       Эзра кивнул, прижимаясь лицом к животу матери. Ему было страшно и эта тревога не покидала его с того дня, как любимый отец сцепился с Натаниэлем. Мальчик прекрасно помнил слова Куртцберга о том, что Лука был откровенно измотан. Очевидно, что болезнь папы со временем прогрессировала и от этого осознания у Эзры сводило в груди. Он словно чувствовал, что их семья снова станет неполной. Он ощущал, но всё ещё не хотел в это верить… — Мы с Альей тебя подвезём, — прошептал Нино, склоняясь над плечом лучшего друга.       Агрест качнул головой. Он не собирался ехать домой, также, как и не собирался вверять жизнь Куффена судьбе. Безмолвно, без боя, без глупого промедления. Чёрта с два! Они ещё смогут с ней побороться! Они вместе ударят по сути паршивого вируса, который отобрал десять лет жизни у несчастного музыканта. — Маринетт, давай поговорим, — произнесла Алья, поглаживая девушку по волосам. — Не сейчас. Я… Мне нужно до конца осознать что случилось. Я не могу. Не сейчас, — повторила она, делая шаг навстречу Агресту.       Собравшись, девушка опустилась на землю, чтобы отчётливо видеть лицо молчащего мужа. Ей было сложно говорить с ним о чём-то, но она действительно в этом нуждалась. Бледные пальцы вдруг слишком сильно сжали колесо инвалидного кресла и Маринетт прошептала: — Прости меня, Адриан. Я… Мне было трудно решиться на личную встречу. Всё это время я даже не знала как начать разговор. Мне очень стыдно… Из её глаз хлынули слёзы, которые тут же растворились в уголках полусомкнутых губ. — Не надо, — прервал супругу Агрест. — Я всё понимаю и не хочу сейчас выяснять отношения. Я вообще этого не хочу. — он вдруг неожиданно замолчал, но вскоре продолжил: — Вчера я подал на развод. Бумаги придут тебе в начале недели. И ещё… Я рад, что мне посчастливилось быть твоим мужем. Ты изменила меня, Маринетт, и за это я хочу сказать тебе большое спасибо.       На его губах появилась улыбка, когда он с грустью посмотрел вдаль. Всё же Адриану было сложно расторгать этот брак, хотя он и знал, что их союз был давно обречён…       За спиной раздался небольшой шорох и Маринетт обернулась. Её глаза затянуло пеленой горьких слёз, но она улыбнулась.       Все эти дни музыкант ни разу не вспоминал о сестре. Лука словно избегал разговоров о ней. От него исходил жуткий страх, который он, видимо, не знал куда спрятать. Он переживал за Джулеку, подсознательно обвинял себя в том кошмаре, сквозь который пришлось пройти девушке, и потому просто не знал как вести себя дальше. Пообещать ей счастливую жизнь и, тем самым, солгать? Как это было в день отъезда их матери? Или же ограничиться размытым «мы справимся»? А что если нет?       Куффен медленно подошёл к Джулеке и нежно обнял её со спины. Она плакала, а Лука напевал ей детскую песенку, ту самую, что вспоминал Эзра на Либерти. Закончив, он уверенно прошептал: — Я люблю тебя.       Этих слов было достаточно, чтобы разбить самообладание девушки. Она вдруг неразборчиво взвизгнула и вцепилась ладонями в грудь старшего брата…

***

Две недели спустя: — Идём, — Лука радостно улыбнулся, целуя сынишку в затылок.       Эзра не сумел сдержать своих чувств и потому забавно повис на шее мужчины. Наверняка он ещё не до конца осознал, что его мечта уже больше месяца находилась с ним рядом и абсолютно незримо меняла детский мир к лучшему.       Вместе с папой Эзра расцвел и это было очевидно для всех окружающих. Он больше не злился на своих одноклассников, которых сам же и задирал, бездумно раздувая конфликты. Не закидывал мороженщика просьбами о бесплатном пломбире и даже не изводил Маринетт своими отмазками, когда впускал на кухню D&C очередного кота.       После ареста Натаниэля прошло не так много времени, но уже многое успело случиться. Жизнь снова вернулась в прежнее русло, во всяком случае, так говорил Адриан. Что ж. Наверное...       Обновленное кафе Дюпен-Чэн вновь распахнуло двери для всех парижан, Маринетт нашла общий язык с Альей и Нино, хотя это далось всем троим нелегко, Джулека снова начала посещать психолога, от которого, в общем-то, было не так много толка, но она хотя бы стала общаться, ведь после похорон матери, она пару дней вообще не выходила из комнаты. Адриан нашел адвоката и для них с Максом наступила белая полоса, которая лишь местами безбожно чернела, в моменты, когда обвинение закидывало их новыми вопросами о нелегальных способах доступа к засекреченной информации. Развод Адриана с Маринетт был почти что оформлен и девушка окончательно переехала жить на съёмную квартиру Куффена.       В общем, всё было прекрасно, во всяком случае, наличие рядом родного отца наполнило жизнь Эзры яркими красками. — Папа, — уверенно произнес он, целуя Луку в горячую щеку.       Эзре нравилось касаться пальчиками его лица, смотреть как губы Куффена расплывались в улыбке, а ещё мальчик любил наблюдать за огнями, пылающими на дне родных глаз. — Эзра, ты уже без одной недели мужчина, а всё ещё сидишь на коленях отца, — усмехнулась шатенка, выглядывая из-за дверей светлой кухни. — Мам, прекрати! Ты же знаешь как долго я этого ждал! Столько лет я мечтал просто проснуться и осознать, что мой папочка рядом и никуда не уйдет…       Куффен весело рассмеялся и, подняв сына над полом, закружил его вокруг дубового стула. — Лука! Аккуратно, вы же сейчас оба рухнете посреди спальни! — Мама, не бойся! У нас все под контролем! — Вот именно, я же не совсем сумасшедший, — глаза Луки сверкнули отчётливым блеском. — Я уже не уверена, — усмехнулась женщина и вновь исчезла на кухне. — Ладно, давай не будем расстраивать маму. Собирайся, нам нужно ещё многому научиться.       Куффен был прав. Через неделю намечалось едва ли не самое важное событие в жизни взрослеющего подростка. Ему исполнялось тринадцать, а это значило, что Леа подготовила целый приём по случаю дня рождения сына. Стоило ли говорить, что уже сейчас добрая половина квартала Маре** жила в ожидания праздника? Но это не сильно занимало Луку. Его задачей было подготовить их сына к прочтению отрывка Хафтары. — Папа, — надевая ботинки, прошептал Эзра. — Да? — Я… Я знаю, что вам это может совсем не понравится, но я много думал и… — Что случилось? — запустив ладонь в волосы мальчика, спросил музыкант. — Я не уверен, что хочу быть иудеем. То есть, я… Я думаю, что у меня ничего не получится. Все эти заповеди, традиции… Это слишком большая ответственность для меня. Мне всего лишь тринадцать и я… Я хочу быть таким же как ты, пап.       Взгляд мальчика смущённо застыл на лице родного отца. Вполне предсказуемо, учитывая, что Лука сменил веру лишь незадолго до свадьбы. На этом настоял Лионель и потому влюбленные ухватились за крохотный шанс, чтобы быть вместе. Откровенно говоря, Куффен сам годами игнорировал те правила, что подразумевали молитвы и прочтение Торы. Нет, за годы брака он научился понимать и даже бегло говорить на иврите, перенял их основные учения, но всё же его нельзя было назвать прилежным иудеем. Наверное, поэтому слова Эзры так мало удивили Куффена. — Эзра…       Конечно, Лука не мог противиться решению сына, но у его выбора была и другая, более приземлённая сторона, а именно, завещание дедушки. В нём говорилось, что мальчик вступал в право наследования лишь в день иудейского совершеннолетия, при условии своей приверженности к данной религии. Куффен не был скупым или алчным, но доля разума в нём всё же присутствовала. У него ведь не было за душой ни гроша, а в случае своей смерти, он не мог оставить сына без материальной поддержки. Всё накопления от «экспериментальных» пособий он давно переслал матери, а в настоящий момент, они принадлежали Джулеке. Да, их было немного, но всё-таки больше, чем ничего. — Считаешь, я говорю глупости? — Нет, что ты… Просто… — Просто что?       Взгляд Луки медленно перетёк на лицо Леа, которая внезапно появилась у дверей спальни. — Мама? Извини, я… — Не оправдывайся, Эзра, — слишком натянуто произнесла Леа.       Ей было больно, что сын не разделял её взглядов, но с другой стороны, разве она могла что-то требовать, учитывая что вся жизнь мальчика фактически прошла без неё? Женщина ведь всецело посвятила себя плану мести, который смогла осуществить только сейчас. Конечно, чуть позже, на её решение повлиял и диагноз, медленно убивающий её изнутри, но ведь об этом она никому не сказала. В глазах остальных, Леа предпочитала быть сильной. Не поддаваться апатии и не показывать своих слабых мест. — Мама…       Росси присела на корточки, чуть ближе к Луке, и коснулась рукой щеки сына. Само собой, она мыслила подобно супругу, с котором уже неделю как находилась в разводе. Было сложно объяснить всё подростку, но и ломать его жизнь из-за глупого завещания… Разве они имели на это моральное право? Наверное, нет. — Мы что-нибудь придумаем, — наконец, сказала она, поцеловав Эзру в макушку.       Было страшно, но у них с Лукой не было выбора…

***

      Неделя тянулась непозволительно долго. Дни, словно зыбучий песок, затягивали в себя все мысли Куффена. Он всё ещё не знал как помочь своему сыну и как обеспечить ему хорошее будущее. С одной стороны, он не смел противиться его выбору, а с другой… Возможно, им стоило об этом поговорить? Он ведь мог тогда выслушать Эзру и хотя бы попробовать побороть его страхи? Было бы это пресловутой отцовской поддержкой? Или это больше походило на давление со стороны любимого родственника? Лука, конечно, не знал. У него ведь не было подобного опыта. — Всё хорошо? — обнимая Куффена, задумчиво прошептала Мари.       Её дыхание медленно растеклось по коже мужчины, задев ямку над левой ключицей, и спустилось чуть ниже, к самому центру солнечного сплетения. Было необъяснимо приятно и Лука трепетно улыбнулся. — Да. Как думаешь, я бы мог стать хорошим отцом для своего сына? — Спрашиваешь, — хихикнула Маринетт. — Эзра тебя обожает. — Я знаю, но… Недавно он сказал мне, что не хочет придерживаться наших с Леа взглядов. Точнее… Я сам никогда не задумывался об этом. В тот момент, смена собственной веры мне казалась чем-то обычным. Она была необходимым ключом, способным открыть нам двери в прекрасное будущее, а Эзра… Он нуждался в моём совете, а я не смог ему ничего толком ответить. У меня ведь и нет этих ответов, Мари. — Здесь выбор за Эзрой. Он умный мальчишка и уже вполне способен решать как поступить со своим будущим. — Я понимаю, но в тот момент, мне показалось, что это я виноват в его душевных метаниях. Он ведь хотел быть похожим на меня прошлого… — И что в этом плохого? — Наверное ничего, если не брать в расчет мой бунтарский характер и юношеский максимализм. Ведь из-за них моя жизнь не сложилась. Я боюсь, что следуя моему примеру, Эзра натворит глупостей. — Во-первых, ты обещал мне не говорить так о своей жизни, а во-вторых… — Маринетт села напротив любимого человека и коснулась рукой его бледной щеки. — может быть, вам нужно просто поговорить? Как отцу с сыном? Объясни ему то, что сейчас рассказал мне. Я думаю, он поймет и сделает правильный выбор.       Девушку забавляла такая нерешительность музыканта. Рядом с ней он казался сильным и непоколебимым мужчиной, который решал любые вопросы, о которых она не успевала подумать, а с Эзрой всё было иначе… Мальчишка был для Луки совсем другой, абсолютно новой и неизведанной территорией, загоняющей его в тупик своих разрозненных мыслей. Он словно боялся во всём ошибиться. Будто от его слов мир подростка должен был рухнуть, хотя этого ещё не случилось. — Ты невероятная девушка, Маринетт, — целуя ладошку возлюбленной, улыбнулся Куффен.       На душе вдруг стало так тепло и приятно, что все сомнения музыканта улетучились сами собой. — Кстати, я тут подумала…       Маринетт напряглась. Она явно хотела ему что-то сказать, но почему-то боялась. — О чём? — Лука… Прости, если лезу не в своё дело, но… — Господи, говори уже! — насмешливо фыркнул Куффен.       Он почти что привык к смущению девушки, но сегодня она была какой-то другой. Конечно же, Лука знал, что Маринетт не способна причинить ему вред (про тот порез на руке он старался не думать), но её таинственность слегка напрягала, хотя он и всячески старался отмести мрачные мысли. Просто, чтобы не спугнуть её внезапный порыв. — В следующем месяце моя коллекция будет представлена публике. Я уже говорила об этом.       Лука согласно кивнул. — и я бы хотела, чтобы ты сыграл с ребятами на моей презентации. — Невозможно, — печально улыбнулся Куффен. — Почему? — Ты же знаешь, что наша группа распалась. — Обещай, что не будешь ругаться, — глядя на музыканта, ответила Дюпен-Чэн. — Ругаться? — Адриан позвонил мне и сказал, что в эту среду ребята прилетают в Париж. Я попросила его пригласить их на свою репетицию и…       Куффен посмотрел на Мари. Он словно не верил в слова, произнесенные ею, но внутри вдруг заныло от радости. В душе ему безумно хотелось вернуться на сцену и вновь ощутить в руках вес любимой гитары, пройтись пальцами по её хрупкому грифу, а затем резко ударить по струнам. Однако, он решил не обнадеживать себя раньше времени и поэтому словно застыл в ожидании. — Они согласились. И если ты не против... Лука… Я прошу вас, сыграйте, пожалуйста, на этом показе.       В комнате снова повисло молчание.