Разреши мне любить тебя

      Острые плечи Куффена укрыло мягким теплом. Лука сразу узнал его. Почувствовал, словно оно стало его продолжением. Телу даже не пришлось подключать память, чтобы определить кому принадлежал двубортный пиджак, застывший на его коже.       Синий атлас принес с собой запах кедра и сладкосортного табака. А ещё нотки цитруса и маминых пряностей. Всё это было так мило и по-домашнему… Как в детстве, только теперь этот флёр принадлежал дорогому для него человеку и потому, Куффен позволил себе мягко накрыть его пальцы своими. — Адриан…       Конечно же, это был Адриан. Никто другой не додумался бы прийти ночью на пепелище истерзанной Либерти. Сейчас она больше походила на призрак, как в фильмах о проклятых пиратах: железные балки, обломки полов, куски разбитого трапа… Слишком ужасно, чтобы быть правдой, но…       Лука ощутил как плечо сжали длинные пальцы Агреста. Такой простой жест, но как много он значил для музыканта. Адриан не любил говорить, хотя и сказать тут было в общем-то нечего. Да и незачем. Парень ведь не увлекался садизмом и вовсе не хотел бередить душевные раны, из которых ещё очевидно сочилась алая кровь. К тому же, смерть Анарки он до сих пор считал своим личным просчетом. Излишне жестоким, неправильным, глупым, но только своим. — Я знал, что найду тебя здесь. — Он слегка улыбнулся.       Лука задумчиво хмыкнул. Конечно он знал. В последние десять дней их связь укрепилась настолько, что стала точнее, чем любой GPS-навигатор. Агрест словно чувствовал всё, что происходило с Куффеном и безошибочно определял любое изменение в его поведении.       Адриан уже и не помнил как Лука решил сблизиться с ним, но кажется, тот об этом даже не думал. И это правда. Лука не жалел, ведь только с Агрестом он мог быть искренним и настоящим. Таким, каким его не видел никто: без грима, без игр, без фальши… Рядом с блондином время будто бы замирало и перетекало в другую реальность, известную им двоим. Жаль только, что в этой реальности им было не легче...       Вот и сейчас, стоя за спиной друга, Агрест выглядел жутко. Он был фактически измождён, но глаза по-прежнему хранили в себе мятежное пламя. Бунтаря, воителя, почти что подростка, хотя каждое движение, каждый вдох Адриана говорили Куффену о том, что перед ним стоял зрелый мужчина, но никак не юнец. И ведь это действительно так.       Лука поднял голову вверх.       Мрачное небо залегло над Парижем. Оно нависло на ним плотным куполом и лишь тонкие лучики света разрывали его сущность зигзагами. Пурпурными, местами алыми, а где-то и вовсе бордовыми кляксами. Казалось, оно было раскалено до предела и готовилось обрушить на город кипящую лаву из собственных сгустков.       Наверное, так выглядит кара небесная для недостойных? — Какой сегодня закат…       Лука не ответил, хотя и стоило бы. Но зачем? Агрест и без того знал как плохо было на душе музыканта. Он словно чувствовал как тонны негативных эмоций прибивали Куффена ко дну, не позволяя ему произнести ни единого слова. Из-за боли, из-за немого отчаяния, ставшего его жутким союзником на этой неделе. — Полицейские закрыли клинику Дюпюи. Вторую. А ещё отделение и… — голос Агреста сорвался.       Он просто не видел особого смысла вдаваться в подробности, ведь каждая новость буквально добивала Куффена, хотя об этом он стойко молчал. Ему нужны были факты. Сухие. Без лишних слёз и страданий. — Часть пациентов не выжила, но сам он сломался. Он признал, что осознанно подменял препараты на те, что поставлял ему Нат.       Лука вздрогнул. Он не хотел слушать Адриана. Не хотел думать о том, каким по сути, ничтожеством он являлся. Как стал откровенно беспомощным и ржавым болтом в изящном часовом механизме их жизни. Но как бы Куффен не старался уйти от ответственности, как не скрывался в ворохе собственных мыслей, он понимал, что именно его действия когда-то давно подтолкнули Натаниэля к созданию бизнеса.       Было сложно признать, но именно из-за мести к нему, Куртцберг погубил десятки и без того загубленных судеб. Вот только без этих лекарств у людей было бы ещё время, чтобы провести его с близкими, рядом с теми, кому они были дороги, ну а теперь… Где они? В городском хосписе? В морге? Или же вовсе на ледяной полке патологоанатомического отделения? Чёрт!       Куффен слишком сильно сомкнул кулаки. Резкая боль пронзила грубую кожу ладони, а потом излилась на асфальт струйкой крови.       Опять… Он снова сорвался, перестав контролировать вспышки ненужного гнева, а ведь когда-то давно он поклялся себе, что будет держаться и не позволит себе причинить вред Маринетт, но сейчас… Боже, как сложно! — Почти все зарубежные клиники отказались от новых поставок… Держи, — Адриан достал из кармана платок и вложил его в ладони Куффена. — Мы справились, Лука. Мы смогли, — тихо продолжил Агрест, зажимая рукой неглубокую рану. — Не трогай, я сам! — Прекрати, ты же знаешь, что я осторожен. — Плевать! Я не хочу загубить ещё и твою жизнь. — Не загубишь. К тому же, Маринетт пьет таблетки. Ты сам говорил, что при чётком приёме лекарств, шанс заразиться совсем минимальный. — Но он всё-таки есть! — Боже… Ты лично приносишь ей препараты и следишь за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Вспомни, когда в последний раз ты искренне расслаблялся и по-человечески спал? — Не знаю, — мрачно признался Куффен.       Он и правда не помнил, когда позволял Маринетт открыто ласкать себя или же дотрагиваться до воспалившейся раны. За этот месяц он стал настоящим фанатиком правил и излишней стерильности. Иногда ему даже казалось, что он теряет рассудок, по сотне раз проверяя количество капсул в её баночках и обновляя в ванной всевозможные полотенца. Только белые, только новые и до безумия чистые полотенца…       Порой он был твердо уверен, что его кровь могла случайно попасть на Мари, а потом, словно лезвие, проникнуть под кожу. Сколько раз он вздрагивал ночью, сколько раз закрывался в начищенной ванной и заклеивал свою руку метрами бактерицидного пластыря… Глупо конечно, но он не мог по-другому. Эти мысли морально убивали его, разрывая мозг своей нездоровой навязчивостью. Он боялся, он сходил с ума от мысли о том, что Маринетт заразится. Ужасно, но он не мог её бросить. Он любил её, обожал и потому чувствовал себя обезумевшим трусом. — Тихо, всё хорошо, — прижавшись грудью к спине музыканта, прошептал Адриан.       Он ощутил как мелкая дрожь стала переходить в невыносимые спазмы, от которых Куффен безвольно скулил. Он стискивал зубы, но боль снова находила его и накрывала бездушной волной. В такие моменты Агрест собирался, взывая к каждой капельке затемнённого разума и обнимал Куффена сильнее. Его дыхание растворялось в кислотных прядях мужчины, а затем застывало мантрой на волнах музыкального слуха. — Всё пройдет. Потерпи. Ещё немного. Пожалуйста…       И Лука терпел. Он молча пережидал пока новый приступ раствориться в его памяти и станет лишь тонкой «палочкой» в дневнике его жизни. Сколько их было? Двадцать? Сорок? Семьдесят восемь? Да, пожалуй, не менее сотни и это только за последние пару лет. До этого Лука их просто не отмечал. Так, переживал как придётся, а потом старался забыть. И забывал…       Было страшно. Безумно. Казалось, что болезнь пробежалась по телу и даже успела расплескаться на мозг. Со дня гибели Анарки, Куффен смотрел на себя в зеркало и не видел никого кроме чудовища. Грубого, несчастного монстра, который мог лишь навредить остальным. Такое чувство, что его прежняя любовь к своим близким переросла в одержимость, которой он судорожно потакал, стараясь сделать всё, чтобы не нанести им вреда. Поздно. Он уже довел Джулеку до психиатра, убил свою мать и рисковал жизнью бывших Агрестов.       Почему? Ну почему он не мог остановиться и отступить? Сбежать ко всем чертям из Парижа и сдохнуть где-нибудь на границе с Германией? Ну что за бесхребетный слабак?! — Они любят тебя, — словно прочитав его мысли, ответил Агрест.       И это действительно так. Единственное, что останавливало музыканта от суицида — любовь его близких. Джул, Маринетт, Эзры… Они ведь не были виноваты в том, что он сдался. Что проклинал каждый миг такой жизни, что это отчаяние пожирало его, подводя напрямую к двери психушки. Он всё понимал, но старался, как и прежде, смеяться.       Лука всегда носил эту маску перед родными и снимал её, лишь в присутствии Адриана. Только с ним и лишь потому, что Агрест видел его настоящего. Он бы никогда не поверил в ту сказку, что так старательно Куффен транслировал всем остальным. Он знал его. Каждый взгляд, каждый вдох, каждое неосознанное движение… — И я… Люблю… Я… — Я знаю.       Время снова застыло. Адриан мягко мазнул губами по виску музыканта и тот, наконец-то обмяк. Боль внутри Луки отступила, а на смену ей пришла ясность. Неожиданно Куффен улыбнулся. — Я вызову такси, — найдя телефон в кармане своего пиджака, усмехнулся Агрест. — Адриан! — Да? — Спасибо.

***

      Стук опорной трости затих. Он рассеялся в глухом скрипе металлических створок, которые отделили Адриана от парадной. Так просто… Раз, и он больше не видел яркого света, царящего у входа в высотку. Не слышал бессвязного ворчания консьержа, уснувшего при просмотре пятничного телешоу. Агрест вообще отключился от того, что происходило вокруг. Лишь размеренный шорох лифта давил на виски, но это уже было неважно.       Он вернулся домой. Опять. Полумрак необжитой квартиры затянул его, как это было всегда. Впору было бы дотянуться до выключателя и зажечь тусклый свет, но Адриан не хотел. У него не было сил. За все эти месяцы он так морально устал, что тело перешло в режим автопилота. Оно почти не слушалось своего обладателя, а лишь выполняло свои базовые функции: изнуренно дышало, передвигалось по комнате и затем оседало на холодном полу. Вот и сейчас Агрест бессильно рухнул на кафель, упираясь спиной в глянец железной двери.       На душе было мерзко. Эта боль, что прожигала его изнутри после каждой встречи с Куффеном, становилась поистине невыносимой. Каждый день, каждый вечер, прожитый рядом с ним, разрывал сердце Агреста на мелкие частички и покрывал уродливые остатки рубцами.       Как так случилось? Как вышло, что его беспечная жизнь превратилась в кровавое месиво из собственных чувств и эмоций? Когда он ступил на неправильный путь? А, может, напротив, он всего лишь раскрыл глаза на происходящее? И всё, что он видел вокруг, и есть жизнь, которую он заслужил?       Да чёрт возьми, за свои неполные двадцать четыре он потерял всё! Сначала маму, до сих пор не сумевшую побороть страх и вернуться в Париж, затем и отца, а после… Кем он смог стать? Моделью, от улыбки которой воротило едва ли не добрую половину Европы? Мужем, с треском развалившим свой брак? Другом? От последнего слова заныло в груди и он взвыл.       Почему? Ну почему он рушил всё, к чему прикасался?! Почему он был таким омерзительным трусом, который так и не смог встретиться мамой?! Почему позволил отцу управлять своей жизнью? Почему так просто развелся с Мари? Почему он поддался внутренней слабости и не смог уберечь Анарку? Почему до сих пор лгал, глядя в глаза своих близких? Почему…       Его кулак с силой влетел в бетонную стену, оставив бордовую отметину на белоснежных обоях. Он больше не мог держать всё в себе и медленно умирать от жуткого осознания. Ему нужно было выговориться, облегчить душу и потому он ловко запустил руку в карман.       Назойливые гудки доводили до ярости, но Агрест смиренно молчал. Тело пробивала крупная дрожь, но он ждал. Ждал, что его мучения скоро закончатся и он окажется где-то за пределами собственных страхов. Прошло, наверное, секунд тридцать как он осознал, что его вызов сбросили, а позади возник тихий стук и входная дверь приоткрылась. — Так и думала, что ты позвонишь, — женские руки нежно притянули Агреста к себе.       Они кружили над его волосами, заправляя непослушные пряди в пучок. Так, словно делали это последние пару лет, хотя всё это неправда. Чужое дыхание коснулось лица Адриана и он почувствовал как внутренняя тревога поплыла по всему телу, концентрируясь огненным шаром под кожей. Было страшно, безумно. В какой-то момент, он даже ощутил, что мир вокруг него растворился. Застыл. И Агрест сдался. — Я больше так не могу… Я устал, Леа… Мне больно…