Разреши мне любить тебя

— Всем привет! — едва зайдя в клуб, воскликнул Куффен.       В его руках покоилась целая башня из картонных коробок с блестящими звёздами, конфетти и толстой стопкой неоновых букв, которые мерцали яркими бликами у него за спиной.       Лука и сам буквально светился, освещая улыбкой весь зал. Словно прошлая ночь ушла с полотна его жизни и забрала с собой боль, что пытала его углём от руин корабля. Она будто резко иссякла, прошла, испарилась, стоило Агресту захлопнуть двери пустого такси. Просто так: раз! и всё. Ничего не осталось…       Конечно, на деле всё было иначе, но в день похорон Анарки Куффен поклялся, что больше никто не увидит его слёз, а значит, не сможет запятнать его жалостью. Ещё в детстве Лука пообещал маме идти по жизни с улыбкой, несмотря ни на что. И теперь он просто следовал своему слову. Будто больше не было других обещаний…       Неважно, что сейчас ему было трудно, без разницы, что в груди всё пылало огнём и совсем уж плевать на то, что он явственно ощущал жар, расплавляющий тело. Это ведь был не его день, хотя и его жизнь. Пока что его… Боже, да о чём он вообще?       Сегодня была особенная для Куффена суббота, ведь его сыну исполнялось тринадцать и потому, он не имел морального права поддаваться отчаянию. Тем более, что подготовка к празднику была уже в полном разгаре.       Их группа начала репетировать для мальчика песню, Джулека довольно быстро подхватила мотив и закрепила его на новой гитаре, а Роуз уверенно распевалась на сцене. Кто знает, возможно, это была её мечта, которую так ловко исполнил Куффен? — Доброе утро, братик. А где Маринетт? — на миг оторвавшись от томных аккордов, спросила Джулека.       В последнее время она стала чуть более социальной, хотя, как и прежде, держала все страхи в себе. После гибели матери Джулека вообще изменилась. Она боялась даже лёгкого шороха и набирала Луку едва ли не каждые двадцать минут. Правда «очнуться» для всех она смогла лишь недавно, ведь до этого Куффен проводила часы своей жизни в кабинете знакомого психиатра. Кошмарно, но советы привычного психотерапевта перестали ей помогать… — Она готовит праздничный торт. Мы договорились с ней встретиться в три. — Хорошо.       Лука вдруг почувствовал как взгляд младшей сестры полоснул по спине. Было мерзко, ведь он всегда говорил ей, что не принимает чьей-либо лжи, а сейчас он сам являлся основным лжецом в этом зале. Чёрт!       Его пальцы неосознанно дрогнули, когда он выложил покупки на стойку. Ещё как назло, картонные колпаки зацепились за крышку коробки, а воздушные шары, упакованные в плотный пакет, вдруг выскользнули из рук и тут же рухнули на пол. — Лука!       Как он хотел, чтобы голос сестры ему просто почудился, но Джулека уже стояла напротив него и терпеливо ждала его действий. — Да?       Неожиданно она замолчала. Возможно, девушка не знала как начать разговор, а может быть, просто боялась ответа. Скорее даже, второй вариант, ведь Лука делал всё лишь бы не огорчать свою Джул. И самое ужасное, что она это знала.       Возникшее между родственниками напряжение угнетало. Оно было почти осязаемым. Куффену казалось, что если он просто вытянет руку, то воздух замрёт и разобьётся на горстку прозрачных осколков. Он готов был на всё, только бы сестра закончила эту пытку и сказала ему хоть что-то, но она по-прежнему подбирала шары. Безмолвно. Одна.       Ноги музыканта ослабли, а потом он ощутил, что дрожь подкосила колени.       Лука не помнил момента, когда он обмяк и медленно опустился на плитку, всего в паре метров от Джул. А она будто только заметила его и не спеша обернулась. Правда… Её глаза стали на редкость пустыми, а расширенные зрачки заволокло мраком. Такой сестру он раньше не видел и потому, внутри всё сжалось от страха. — Ты похудел, — проводя пальцем по щеке брата, прошептала Куффен. Она говорила чуть слышно, но Лука её понимал.       Он следил за каждым движением губ, мягко смыкающихся от тихого звука. Кажется, он действовал машинально, поэтому и не увидел как с её ресниц сорвались слёзы. — Совсем бледный…       Куффен отвёл взгляд. Ему было стыдно, но что же он мог? Да, наверное, уже ничего… — Не прячься от меня, я прошу. — Джулека… — пальцы сестры опустились чуть ниже и приказали молчать, застыв невесомым замком у краешка губ. — Когда мамы не стало, я думала, что умру. Я правда хотела, Лука, но сейчас… — Не надо, пожалуйста, — перебил парень, нежно прижав её фигурку к себе. Джулеку трясло. Она чего-то боялась, как и он сам…       На миг внутри Луки боль поблекла и застыла свинцом у края грудины. Робкий стук сердца стал вдруг медленно угасать. Будто бы нехотя, но вполне очевидно. — Я люблю тебя. Боже, как же сильно я люблю тебя, братик…       Её голос растворился в тиши. Тонкие руки слабо обнимали Луку, выводя незримые буквы на его коже. Совсем как в детстве, но только теперь… Джулеке хотелось бы вскрикнуть, прижаться к нему каждой клеточкой своего тела, но она не могла. Она чувствовала, что мир вокруг неё исчезает, плывет, расходясь дикой рябью у глаз.       Тёмные блики сливались с небольшими кругами, которых становилось всё больше. Джулеку тошнило, но она не ощущала той боли, что прожигала её при отсутствии терапии. Лекарства работали не только с душой, они пленяли и тело, расслабляя все мышцы, а после, уничтожали и мысли, живущие в её голове.       Наверное, ей было страшно. Да, но Джулека хотела лишь оставаться в объятиях брата и мысленно молила Бога о том, чтобы этот миг застыл для них навсегда. Теперь она верила, что это возможно. Знала, что всё вокруг ложь, но ведь как ей хотелось остаться…       Лука промолчал. Прошло, наверное, секунд десять, прежде чем он стал напевать колыбельную, от которой ему становилось чуть легче. Когда-то давно, он посвятил её Эзре, вложив в неё отцовскую нежность. Удивительно, но мальчик сохранил мелодию в своей памяти и теперь, когда он сильно чего-то боялся, он мысленно напевал её и его страх отступал.       Эта колыбельная стала тоненькой нитью, хрупкой связью с любимым отцом, настолько честной и личной, что благодаря ей, Эзра находил в себе силы двигаться дальше. А Джул… — Я хочу чтобы ты навсегда остался со мной, — вжимаясь щекой в плечо брата, прошептала она. — Такой близкий, родной, осязаемый… Мой врач говорит, что всё будет прекрасно, но в душе ему на нас наплевать. Он считает, что его лекарства работают и мне становится лучше, но я же чувствую, что это не так. Лука…       Куффен лишь сильнее прижал сестрёнку к себе и продолжил тихо напевать ей на ушко. — А иногда я вновь вижу маму. Она приходит ко мне, говорит, что мне нужно быть сильной, но я не могу… Я честно хотела стать такой же как вы, я пыталась, Лука, но я не смогла! Этот страх, он живёт внутри моих мыслей… Он поглощает меня, не позволяя выбраться из этого ада. Он оседает во мне серым пеплом и я… Я чувствую, что больше не в силах бороться. — Тссс, — прошептал музыкант, запуская пальцы в её длинные пряди. Они мягко заструилась по руке черным шёлком и рассыпались вниз, обдав предплечье Куффена лиловой волной. — Я просто схожу с ума… Мне так страшно, Лука. Не бросай меня, я прошу. Не позволяй мне остаться одной в этом мире…       Внутри Куффена всё сжалось. Разве он мог, разве имел право так поступить? Стать для сестры самым мерзким предателем? Почему он раньше не понял как тяжело Джул? Почему не решился и не пришел в их дом с Роуз? Почему не сказал как сильно он её любит…       Ответ был до противного прост: Лука испугался. Он не захотел быть до конца честным, он побоялся увидеть отчаяние в глазах Джул. Побоялся признать, что своими руками разрушил её юную жизнь… Жалкий трус и обманщик.       Тишину прервал резкий хлопок и девушка встрепенулась. — Айвон! Ты лопнул наш единственный шарик! — вдалеке послышался голос Милен, которая развешивала поздравления на стене зала. — Нет, не единственный. Здесь есть ещё! — привычным тоном прокричала Джулека.       Ещё мгновение она просто молчала, будто собираясь с ворохом мыслей, а затем внимательно посмотрела на брата: — Лука? Ты вернулся? Мы думали, ты придёшь с Маринетт, кстати, где она? Где Маринетт?       Куффен нервно сглотнул. С минуту он просто смотрел на сестру, не понимая смысла её странных вопросов. Что с ней случилось? Почему она… — Эй, Лука, всё в порядке? Ты весь побледнел, — взволнованно спросила Джулека, щёлкая пальцами в метре от лица старшего брата.       Только сейчас Лука осознал, что глаза девушки вдруг стали светлее, а зрачки вернулись к своим прежним размерам. Его мозг отказывался понимать, что здесь происходит, но музыкант мог поклясться, что сейчас перед ним стоит его Джул. Та самая, родная и привычная малышка Куффен, которую он знал все эти годы. — Лука, ты меня пугаешь…       Наконец, парень вышел из ступора и неразборчиво выдал: — Со мной всё в порядке. То, о чём мы сейчас говорили, ты помнишь?       Джулека заметно смутилась, но лишь потому, что её взволновало поведение брата. Спустя секунду молчания, она тихо ответила: — Я спросила про Маринетт… Лука, ты уверен, что всё хорошо? — Да-да, конечно… Извини… Я сейчас…       Куффен быстро подлетел к туалету и запер дверь изнутри. С минуту, он вдумчиво рассматривал своё отражение, цепляясь взглядом за бледную кожу. Слишком бледную, словно стакан молока. Было страшно, но ещё не критично. С ним, порой, такое случалось: сначала он резко бледнел, а потом всё сразу возвращалось обратно. Так было раньше, ну а сейчас…       Сейчас он крупно дрожал, навалившись спиной на холодную стену. На его лбу проступали капельки пота, а на губе виднелась полоса крови. Он неосознанно вздрогнул. Сердце забилось быстрее, а в голове зазвенел пульс. — Что это было? — плотно сжимая края небольшой раковины, прохрипел парень. — Что сейчас произошло?..       Было сложно определить где реальность, где бред. Лука почти не понимал, было ли дело в лечении Джул, что значило, что ей угрожала опасность, или же, галлюцинации начались у него? Возможно второе, ведь с утра градусник возвестил его о лихорадке, но… А что если нет?       Куффен снова посмотрел в зеркало, ощутив как язык обожгло кровью. Дрожащей рукой он схватил полотенце. Бумажное. Слава Богам.       За доли секунды он вытер всё, но присутствие чего-то соленого не исчезало. — Лука! Ты ещё там? С тобой всё хорошо? — звонкий крик Маринетт заставил его больше напрячься.       Внутри поднялась паника. Она не должна была заходить сюда, не должна была видеть это ведро со сгустками крови, нет. — Да… Да… Всё в порядке. Я сейчас! — судорожно смывая всю дрянь в унитаз, прошипел парень. — Ты уже закончила? Я думал, что торт займет чуть больше твоего времени… — Больше чем восемь часов? Мы же договаривались встретиться в три. — Три? Уже три… — скорее, для себя прошептал музыкант. — Ну да. Что ты там делаешь? Что-то случилось?       Услышав внутри металлический звон, вскрикнула Маринетт. Она вовсе не ожидала от него подобного звука. — Нет! Просто ведро… Я не заметил… Кто-то из ребят поставил его рядом с дверью… — Лука, открой!       Похоже, девушка не поверила музыканту, ну а может быть, тут сработала её интуиция и она поняла, что с Куффеном что-то не так. — Я сейчас выйду! Ещё минутку, Мари! — смывая с лица остатки алых разводов, крикнул Лука. Жуткая дрожь охватила всё тело, но кажется, бледность всё-таки отступала, возвращая его лицу сероватый оттенок. — Через минуту я вынесу дверь!       Да чёрт бы побрал её природную чуйку! Долгие месяцы Куффену удавалось водить её за нос, но за эту неделю, она словно с цепи сорвалась. Вечно спрашивала про его самочувствие, просыпалась ночами, когда он уходил в ванную, а потом долго расспрашивала о том, чем он был занят все сорок минут, что проводил в душе…       Лука, конечно, отшучивался, говорил про какую-то музу, посетившую его буквально во сне, про тексты новой песни на туалетной бумаге, да и ещё чёрт знает о чём. Собственно, он уже даже не помнил. Он знал лишь одно: он не должен был пугать Маринетт видом своих ночных перевязок, как не должен был подвергать её здоровье опасности, да и вообще… Почему она всё ещё с ним? Господи Боже! — Лука, я не шучу!       Наконец, дверь открылась и на пороге появился Куффен. Он игриво улыбался, заломив одну бровь. — Мари, это же мужской туалет… Я, конечно, никому не скажу, но… — Дурак! Ты напугал меня до смерти! — шутливо толкнув музыканта в плечо, усмехнулась она.       Лука болезненно сжался, но на лице его не дрогнул и мускул…