Шанс на правду

В комнате, ещё совсем необжитой, было прохладно, несмотря на разгар лета в жаркой Испании. Блэк лежал на широкой кровати с балдахином, вышедшим из моды столетие назад, смотрел в потолок и не знал, что ему делать дальше. События последнего года проносились со скоростью света, а он никак не мог ухватиться хотя бы за одно из них, чтобы успеть осмыслить, принять. Он попросту не поспевал за происходящим. Вот вроде перед глазами грязная и холодная камера в Азкабане, сумасшедшая кузина в соседней камере, а вот — уже и просторная комната, домовики, что придут, стоит только пальцем щёлкнуть, и дальние родственники, которые внезапно предоставили кров. А ещё Гарри. Уже такой взрослый и самостоятельный, сделавший за одиннадцать лет жизни больше, чем он, Сириус, сумевший только просидеть в тюрьме годы по собственной глупости. Гарри был уже взрослым мальчиком, невзирая на малые годы — это стало понятно, как только тот появился на месте, предназначенном для аппарации: спина ровная, будто к ней привязана палка, в изумрудно-зелёных глазах уверенность в своих действиях, которой хватит на тысячу полководцев. Это пугало и заставляло задаться вопросом, что же пережил ещё совсем мальчишка, чтобы стать таким? Блэк злился, выхватил из новенького набедренного держателя палочку и кинул Бомбарду в вазу. Седьмую за три дня — когда-нибудь домовики поймут, что тратить столько керамики на одного зэка не стоило. Сириус был в ярости: он одновременно чувствовал вину за то, что Гарри такой отстранённый, и винил самого мальчика, что тот не захотел идти навстречу. Хотелось кричать и крушить всё вокруг — не только вазы, — но ему один раз уже повезло уйти из-под гнева Кассиопеи в тот день, и больше трюк не пройдёт. Сириус откровенно запутался. Как Гарри мог плохо относиться к человеку, который спас его, спас их всех? Даже не «плохо», нет, Блэк видел в изумрудных глазах, почерневших на миг, ненависть, всепоглощающую, готовую в любой момент разрушить всё и вся. Он не понимал, как такое возможно, особенно если все вокруг только и твердили о том, что Гарри Дамблдора лично не встречал и вообще в каком-то смысле прятался от него. Ненавидеть до такой степени человека просто так? Или его милого мальчика специально натаскали против директора? От последней мысли стало тошно — значит, у Гарри был кто-то очень близкий, раз Поттер его слушал. Потому что Гарри не похож на человека, который воспринимал чужое мнение как истинное: юный волшебник скорее руку себе откусит, чем, не обдумав всё самостоятельно, будет слушать других. Сириус вскочил с кровати и принялся наматывать круги по комнате: он не мог просто лежать, злость требовала выхода, а все бьющиеся вещи уже закончились. В стену полетел серебряный узорный подсвечник, с громким звуком ударился об неё, а после упал на пол, отдаваясь неприятным звоном в блэковских ушах. Интересно, если он ещё раз устроит здесь разруху, то Кассиопея выгонит его или использует вместо барашка для ритуалов? Сириус усмехнулся, посмотрел на валяющийся подсвечник и почувствовал, насколько устал от непрерывной гонки со временем. Конечно, ему ничего не сделают — это стало понятно ещё в первые дни, когда Блэк, ощутив свободу от постоянного наблюдения санитаров, попытался сбежать из дома, и его на этом деле поймал Матиас; все претензии будут представлены в лучшем виде именно Поттеру, который за него поручился. Каждый раз, прокручивая в голове произошедшее, Сириус чувствовал, что не понимает. Он не мог понять. Его сознание попросту не принимало того, что происходило, не могло полностью принять Гарри, всей душой ненавидящего Дамблдора, который стал для Блэка почти отцом. Гарри должен был стать как родители — поступить в Хогвартс! Они с Лили и Джеймсом тогда вовсю представляли, сколько шума наведёт Гарри, когда окажется в стенах родного замка, как пойдёт по их стопам и отыщет карту Мародёров. Найдёт верных друзей, с которыми пройдёт долгий путь. Ведь нет места безопаснее и в то же время веселее, чем Хогвартс, верно? Да ещё и эта уверенность в ментальных закладках… Нет их, попросту нет! Никто не смог бы полазать в его голове — спасибо матушке, — тем более в школьное время, даже при большом желании: годы ментальных практик и едва ли не вшитые под кожу артефакты не позволили бы. Сириус же не настолько тупой, чтобы не заметить, как ему буквально перепрошивают мозг, в конце концов! Стоя посреди комнаты, Блэк взъерошил отросшие волосы, пытаясь привести мысли в порядок — жест Джеймса; тот всегда так делал, когда думал над аврорскими заданиями. От воспоминаний о дорогом друге, возлюбленном, становится гаже: будто Сириус своими не самыми радужными мыслями обливал его сына грязью, а не просто не понимал. Как Блэк мог не понимать Гарри? Это же мальчик, которого он кормил из бутылочки, катал на спине в анимагической форме и за которого получал от Лили, когда они разбили вазу, летая на детской метле; Сириус обещал тогда быть на его стороне, что бы ни случилось, так что же происходило сейчас? Почему он не мог этого сделать? Почему в голове уважение и благодарность к Дамблдору боролись с отеческой любовью к Гарри? Сделав ещё круг по комнате, он остановился и упал назад. Мягкая кровать под спиной не шла ни в какое сравнение с больничной койкой, пусть и в дорогом санатории, или промозглым камнем Азкабана. Чувствовал ли он вину за произошедшие в Гарри изменения? Определённо, да. Мог ли он исправиться? Сириус сомневался в этом, особенно если Гарри не захочет идти к Дамблдору. Было тяжело осознавать, что собственный крестник успешно налаживал отношения со всеми, кроме него: это подтверждали и косые взгляды Матиаса вчерашним утром, и презрительно вздёрнутая бровь Кассиопеи. Должно быть, уже всем в этом доме было известно, что Блэк довёл первую встречу с Гарри до ссоры, которая на него повлияла не лучшим образом. Сириус вспоминал брошенные как бы невзначай слова Матиаса о том, что Поттер выглядел разбитым и кривился, будто съел целую корзину лимонов. С одной стороны, хотелось врезать самому себе, но с другой — он не считал себя виноватым в произошедшем, и это разрывало его на части. Гарри скоро уезжает в Америку, и им не удастся встретиться ещё как минимум полгода — до зимних каникул; на это мягко, если можно так назвать тон, лишённый ехидства, намекнула Кассиопея на сегодняшнем завтраке. Хотелось бы сейчас вернуться на одиннадцать лет назад и вместо того, чтобы бежать за грязной, предавшей их всех крысой, забрать мальчика себе, но он не мог. Если так подумать, то сейчас он не мог вообще ничего: ему запрещалось покидать дом, запрещалось писать кому угодно, кроме Гарри, который сейчас отвечал на письма редко, маггловские телефоны также запрещены. Хотя кому бы он звонил? Почившей матери? Ремусу, их старому другу-оборотню, оказавшемуся самым разумным из них всех? Сириус резко развернул голову в сторону двери, откуда послышался вежливый стук. Стучали, должно быть, исключительно для соблюдения видимости приличий, так как дверь распахнулась, едва не ударившись об стену, сразу, не успел Блэк даже ответить. Неудивительным оказалось и то, что на пороге, нахмурившись, стояла глава рода, явно желающая приложить Сириуса чем-то тяжёлым, но сомневалась из-за своего трепетного отношения к Гарри. Поттер, насколько Блэку было известно, завоёвывал сердца других людей одним взглядом, а когда того оказывалось недостаточно — словом. Тоже одним. Кассиопея, одетая в бордовое длинное платье и с неряшливо забранными наверх волосами, не моргая смотрела на развалившегося посреди кровати мужчину, молчала и своим укоризненным взглядом раздражала Сириуса. Эти Блэки, совершенно отличные от привычных ему, вызывали чувство непринятия, хотя, казалось бы, сам он по духу был ближе как раз-таки к испанской ветви. Возможно, это было связано с тем, что с Гарри они поладили гораздо лучше. Кассиопея, поняв, что двигаться с постели Сириус не собирается, закатила глаза и подошла ближе, не забыв хлопнуть дверью. Её откровенно бесил Блэк — Кассиопея подозревала, что это взаимно, — и она уже вовсю жалела, что согласилась с разумными доводами дочери по поводу значимости Поттера и с самим Гарри, который мог быть сколько угодно Отмеченным, прожившим целую жизнь, но для неё оставался обычным ребёнком. Гарри вытащил Блэка из тюрьмы, оплатил лучшего адвоката континента просто на всякий случай и каким-то чудом смог добыть местечко в одном из известнейших санаториев Германии — а Сириусу хоть бы хны! Он продолжал давить на мальчика именем великого Дамблдора, который стал во многих странах Европы скорее анекдотом, чем символом победы над Грин-де-Вальдом, не обращая внимания на просьбу сына прекратить разговор. Даже неизменно спокойный Матиас возмущался по этому поводу необычайно громко. Кассиопея знала, что Сириус и Гарри до этого инцидента довольно часто переписывались, о чём довольно заявлял сам старший волшебник, но одно дело — общение на бумаге, а совершенно другое — лично. Блэк лежал и меланхолично смотрел в потолок. Терпение подходило к концу — они и так скрепя сердце изначально согласились на эту авантюру. Потому что Сириус остался один, а это было самым страшным, что могло случиться в семье Блэков, где родственные связи всегда стояли на первом месте внутри ветви. Ни она сама, ни её дети с внуками, не смогли бы представить, каково это — остаться последним представителем рода. Это было необычайно тяжело. Кассиопея, в который раз за последние недели, нахмурилась, делая себе пометку заказать крем от морщин, ведь с присутствием в этом доме великовозрастного ребёнка они определённо появятся. В Сириуса, поблёскивая красным цветом, полетело Жалящее, от которого тот подпрыгнул на кровати и, прикрыв глаза в хищном, обещающем все земные кары прищуре, потёр пострадавший бок. Сейчас он был похож на уличную собаку, перед которой помотали куском колбасы, а потом отобрали. Слава Мерлину, собак Кассиопея не любила и исключений делать не собиралась. Тем более, для Сириуса Блэка. — Почему домовики в очередной раз приносят мне осколки вазы, стоявшей в твоей комнате? — поинтересовалась Кассиопея, проходясь по мужчине строгим взглядом. Она сложила руки на груди и ждала его ответа. Сириус, поначалу несколько стушевавшийся с непривычки, взял себя в руки. Блэк расправил плечи и посмотрел на женщину осуждающе: та прервала его покой. — Потому что я её разбил? — он ехидно задал риторический вопрос и откинулся назад, опираясь на руки. Тонкая бровь Кассиопеи взлетела вверх от подобной наглости, которой она не встречала со времён переходного возраста средней дочери. Это Блэк пытается отыграться за потраченные годы молодости, проведённые в тюрьме, или действительно не понимает, что творит? Пренебрежение отчётливо виднелось на её лице. — Хорошо, — холодно ответила она на подобный выпад. — Я всё понимаю. Сын твоего возлюбленного не согласен с твоими политическими взглядами, говорит о ментальных закладках — это действительно тяжело, — улыбнулась леди, с удовольствием наблюдая за вмиг слетевшей маской самодовольства на мужском лице. — Только вот… — протянула слова Кассиопея и задумчиво постучала указательным пальцем по подбородку. — Мне казалось, что ты любишь мальчонку. Но раз уж так рьяно отказываешься пройти ритуал, то я передам это Гарри. Полагаю, он в состоянии сделать выводы самостоятельно и оплатить издержки. Она пожала узкими плечами, мол, ничего не поделаешь, развернулась и направилась на выход. Размерено шагая, Блэк думала, осталась ли хотя бы кроха мозга в голове этого пса? — Стой! — вскрикнул Сириус, стоило хрупкой руке Кассиопеи коснуться ручки и повернуть ту в сторону. Победная улыбка окрасила лицо женщины, но к Блэку она не повернулась. — Я возмещу все убытки, как только доберусь до сейфов рода, — он замолчал на мгновение и продолжил, — и за тот день тоже, конечно. Не надо ничего говорить Гарри. Кассиопея хмыкнула и развернулась лицом к Сириусу. — До сейфов ты доберёшься, как минимум, после родового ритуала очищения, — Сириус нахмурился, борясь сам с собой, однако возражать не пытался. — Напомню, что это просьба младшего Поттера, тебе поучаствовать в нём ничего не стоит. — Он тёмный, — практически выплюнул слова Блэк. Облокотившись о дверь, Кассиопея усмехнулась. Нет, она точно ошиблась, когда назвала Сириуса собакой, последние гораздо умнее. — Сири, золото ты моё, — проворковала Кассиопея, — всё, что ты здесь видишь, пропитано тёмной магией; место, где ты жил, пока по дурости не загремел в Азкабан — пропитано тёмной магией; дом, куда ты в годы юности сбегал — пропитан тёмной магией… — Но Поттеры — светлый род! — перебил он. — Кто сказал тебе такую глупость? — искренне удивилась она. Блэк действительно задумался, пытаясь вспомнить, но у него ничего не получалось — только голова заболела, будто кто-то старательно бил его по вискам. — Что ж, ладно. Открою тебе простую истину: Поттеры кто угодно, но только не так называемые «светлые». Да, это правда, что они ближе к нейтралам, — она даже кивнула для солидности, — однако всегда проводили различные «тёмные» ритуалы. Напряжённое молчание было ответом на её слова. Блэк выглядел растерянным. С одной стороны, в голове мелькали отрывки из материнских занятий по биографиям родов, но с другой — он не был уверен, что именно там говорилось. Дементоры очень негативно влияли на память — это Блэк проверил на собственном опыте. Тишина затянулась, никто из них не хотел первым продолжать начатый разговор. Не хватало только из серьёзной беседы устроить лекцию о тёмных и светлых родах, главных их отличиях друг от друга. Кассиопея вздохнула, закатила глаза и сдалась: Сириус выглядел потеряно, как собака, что в разгар радости сорвалась с поводка хозяина и убежала слишком далеко. Под глазами у него залегли тени, которых она сразу не заметила, уголки губ опущены, а волосы взъерошены — Блэк выглядел на много лет старше своего реального возраста. — Хорошо, — негромко произнесла Кассиопея, расслабляясь. Жалость такой Блэк вызывает — вот что. — Раз уж мы договорились, то через три дня проведём ритуал, — Сириус, замешкавшись, кивнул. Понял, должно быть, что выбора у него нет. Блэк развернулась к двери, и, будто вспомнив что-то, остановилась. — Я отправила вместе с необходимыми Гарри материалами и твоё письмо, — Блэк вскинул на неё ожидающий взгляд, на дне которого плескались искорки надежды. Сириус очень, очень хотел, чтобы Гарри написал ему или хотя бы прочитал, что писал он сам. — Он не ответил, — будто ударили по голове. — Но прочитал. Мне жаль. И вышла, оставляя Блэка один на один с собственными переживаниями. Оставляя вариться в одиночку в этом котле, до краёв наполненном сомнениями и жалостью к себе. В конце концов, размышлял Сириус, он всё это заслужил. За отведённое до ритуала время Блэк смирился и решил делать так, как попросили, если это поможет наладить отношения с Гарри. По комнате разносился приятный свежий аромат цветов в белой вазе с серебряной окантовкой, принесённых домовиками утром. Вазу, конечно, поставили подешевле, должно быть, не желая тратить деньги на кого-то вроде него. В тот день ничто не намекало на скорый тёмный ритуал: солнце светило ярче обычного, что для Испании могло считаться и вовсе аномальным, птицы за окном пели, а ветер ласково гладил по щекам — благо Блэк мог всё это увидеть собственными глазами, так как у дома был выход во внутренний дворик с садом. Домовики, впервые за несколько недель нахождения в доме Сириуса, распахнули тяжёлые портьеры, открывая вид на только-только проснувшийся город. Вся загвоздка родовых ритуалов заключалась в том, что, в отличие от обычных, те должны были проводиться в строго определённые часы. Насколько помнил Сириус, подготовка могла длиться сколько угодно, но сам момент вступления в силу магии, будь то катрены или жертвоприношение, обязан попадать ровно в определенное время; в случае Блэков, как подсказала ему подкинутая прошлым вечером книга, это было девять утра и пятнадцать минут — ни секундой позже. Когда в дверь постучали и дождались его ответа, Сириус понял две вещи: во-первых, это не Кассиопея, потому что та стучала только для видимых приличий и сразу входила внутрь, а во-вторых — он ни хрена не готов. Волосы похожи скорее на воронье гнездо, что могло бы звучать довольно иронично с учётом духа-хранителя этой ветви, но смеяться не хотелось. Блэк не понимал, почему его так трясёт, практически ломает изнутри перед безопасным ритуалом, где единственным тёмным, по мнению всей континентальной Европы, считался цвет перьев петуха, чью кровь использовали для рисования звезды Давида и рун очищения. Единственная мысль, которая не давала сдать назад и вообще послать всех далеко и надолго, была: «Ради Гарри». Она набатом стучала в голове и всплывала перед глазами каждый раз, когда Блэк уже готов был крикнуть, что он отказывается от всего этого мероприятия. В тот момент, когда Сириус уже собрался подняться и открыть стучавшему дверь, а вслед за тем последовать куда-то в подвал, та распахнулась — и перед ним предстал не в меру раздражённый Матиас. С ним они не поладили больше всего — то ли парня воспитывали в ненависти к британцам, то ли просто характер такой. Мужчина вообще был довольно хмурым большую часть времени и только по просьбе матери мог надевать маску вежливого и приятного в общении волшебника. Именно по этой причине Блэк сильно переживал за Гарри в первую встречу и за завтраком — Матиас мог сказануть что-то грубое, что могло обидеть его мальчика. Но, как оказалось, младший Поттер смог склонить на свою сторону и этого обычно мрачного испанца; что ж, Сириус бы не удивился, если бы в конце концов узнал, что Волдеморт ест с рук его крестника. От последней мысли на лице появилась ухмылка: вот была бы забава. Матиас вновь нахмурился и, устав от этой пантомимы, схватил Блэка за руку, раз уж тот сам не хотел шевелиться. Сириус не брыкался и вырываться не спешил — сам вряд ли сумел бы дойти до нужного места, — только как заворожённый наблюдал за развевающейся при ходьбе мантией Блэка. Чёрная, скорее всего льняная, так как другие материалы для ритуальной одежды использовались крайне редко; на спине серебряной нитью вышит герб испанской ветви — ворон, держащий в лапке череп, который можно принять за довольно многозначительный намёк. При желании, конечно. Однако желания у Блэка не было, а потому он старался не думать вообще ни о чём. Когда Сириус выплыл из своей задумчивости, они уже стояли в небольшой комнатке с каменными стенами, а Матиас всё пытался безмолвно впихнуть ему светло-серую льняную рубашку до пола и объяснить, где можно вымыться. Сириус кивнул, прижал одежду к груди и смело шагнул в угол комнаты в сторону неглубокой каменной ванны, по бортикам разрисованной рунами, значение которых он уже подзабыл. Скинув с себя брюки и футболку с логотипом любимой музыкальной группы, Блэк прыгнул в прохладную, пахнущую зельями воду, стараясь не обращать внимания на надзирателя в лице испанца. Кожу приятно покалывало, когда он набрал воду в ладони и умыл сначала лицо, потом принялся за голову и остальное тело; приятный запах трав, которых он не мог различить по отдельности, пробирался глубоко внутрь, прямиком к лёгким, и это напрягало Сириуса. Он не знал, какие именно зелья использованы для этого, но надеялся, что его не прихлопнут вместо петуха. Случайно. Омывшись, он надел льняную рубашку и выжидающе посмотрел на всё ещё хмурого Матиаса. Тот внимательным взглядом окинул Блэка и удовлетворённо кивнул, после чего показал в сторону неприметной дверки в стене. Открыв её, Сириус смело шагнул вперёд и увидел перед собой алтарь из оникса; стены зала были разрисованы рунами красного и чёрного цвета, пламя свечей, расставленных вокруг алтаря, подрагивало. Атмосфера была мрачной и тёмной, очень хотелось вернуться обратно наверх, но Сириус старался отгонять от себя подобные желания. Тем более, что за спиной всё ещё стоял Матиас, который вряд ли дал бы Блэку сбежать. — Ну что, мальчики, — хлопнув в ладоши, зашла в ритуальный зал Кассиопея, как всегда раздражающе жизнерадостная. На ней была такая же мантия, как и на сыне; на лице появилась довольная ухмылка, стоило только увидеть напуганное выражение Блэка. — Рассчитываю на то, что вы готовы. — Он готов, мам, — довольно резко ответил Матиас, подходя ближе. — Давайте быстрее с этим, время подходит. К тому же, — кинув на Сириуса взгляд, полный ехидства и превосходства, добавил он, — я обещал Гарри, что напишу ему по итогам. Блэк вздрогнул и возмущённо посмотрел на испанца. Появилось непреодолимое желание проехаться по этому лицу кулаком, чтобы стереть ухмылку, но он, как взрослый человек, сдержался. — Матиас, перестань, — нахмурившись, одёрнула сына Кассиопея, и подошла к алтарю. Она жестом подозвала Сириуса к себе и указала ладонью на камень. — Ложись, руки вдоль тела. Помнишь, что будет происходить? Камень под спиной оказался холодным и жёстким, озноб пробирал до костей и навевал не самые приятные воспоминания о тюрьме, но Блэк, стерпев эти неудобства, кивнул. Потолок, в который упирался взгляд, выглядел древним, со множеством трещин-щелей, напоминающих созвездия на ночном небе; в какой-то момент Сириус задумался, не упадёт ли тот прямо на него, но быстро откинул подобные мысли в сторону. Блэк не был уверен, что помнит всё дословно — как бы ни старались в санатории, долгосрочная память периодически подводила, однако он ещё раз кивнул. Кассиопея, довольная его ответом, улыбнулась. Отойдя на пару шагов, она принесла серую глиняную чашу, опустила в неё два пальца — средний и указательный, — не жалея своего аккуратного маникюра, и приступила к выписыванию кровью рун на мужском теле: на лбу — защита, так как Блэк всё же не принадлежал их ветви, и подобный ритуал мог быть для него опасен; на яремной впадине, кистях и стопах — очищения. Расстегнув рубашку, она нарисовала последнюю необходимую руну, обозначающую семью, на солнечном сплетении, где находилось магическое ядро. Прохладный ветер неприятно обдувал ещё влажное тело, Сириусу очень хотелось укрыться чем-нибудь и спрятаться от этого неприятного ощущения, но ему нельзя было двигаться вовсе. — Напоминаю: будет больно, — сказала женщина и, удовлетворившись выражением лица Блэка, которое в этот момент демонстрировало всемирную скорбь, отошла в сторону. Кассиопея встала на одном из лучей нарисованной звезды, а Матиас — напротив; оба накинули на головы глубокие чёрные капюшоны, и как нельзя кстати Сириус вспомнил о различных карикатурах на чёрных и злых магов. Ему вдруг захотелось смеяться. И вовсе не от веселья. Волшебники какое-то время стояли молча, выжидая необходимое время. Единственное, что было слышно в старом помещении — тяжёлое дыхание британского Блэка и гуляющий сквозь щели по углам ветер. Стоило внутренним часам определить минуту до того самого волшебного времени, как испанские Блэки переглянулись и начали читать катрен. Первые строчки были произнесены грудным женским голосом, с распевом; свет свечей окрасился в синий, вспыхнув ярче; руны на стенах заискрились, а на блэковском теле начали немного жечь. К волшебнице присоединился Матиас, проговаривая-пропевая свои строчки чуть позже матери, создавая эффект эха. Виски начало покалывать сначала мимолётно, тонкой иголочкой, потом неприятное чувство стало нарастать в геометрической прогрессии. В ритуальном зале похолодало, даже, как Сириусу показалось, на стенах появилась изморозь. Под конец Блэк хотел просто умереть, а не пытаться хоть что-то вспомнить: виски будто сверлили громадной дрелью, внутри что-то постоянно щёлкало, как раскрывающиеся замки. Перед глазами мелькали нечёткие картинки, которых он прежде не помнил, слышались глухие голоса, разговоры, не собирающиеся ни во что конкретное — он попросту не мог разобрать слов; Сириус слышал детский плач, видел ещё совсем маленького, только-только родившегося Гарри. Яркими вспышками искрили в сознании сцены его разговоров с Джеймсом, которые он пока не мог расшифровать; Сириус видел, как они гуляли возле озера в Хогвартсе, держась за руки, обнимались и, Мерлин, Блэк словно наяву почувствовал, как они соприкасаются губами в невинном первом поцелуе. Из глаз непроизвольно полились горячие слёзы, контрастирующие с холодным воздухом ритуального зала. Осознание того, что ничего из этого больше не повторится, ведь Джейми, его любимого Джейми, не было в живых, захлестнуло необратимой утратой. Однако было ещё и то, что окончательно разбило Блэка на части. Лили не была для Гарри мамой. Гарри — их с Джейми ритуальный ребёнок. Их маленький сын. Когда катрены замолкли, огонь пришёл в норму, а ритуал был полностью закончен, Сириус всё ещё лежал на алтаре, смотрел в этот треснутый потолок и не мог поверить, что всё это правда. Он не мог разделить свои воспоминания, не мог расставить их в правильном порядке и разобраться, что есть что; слова людей всё ещё звучали в его голове, словно сломанный маггловский телевизор — не понять ни слова. Однако даже картинок ему было достаточно для того, чтобы прямо сейчас прыгнуть куда-нибудь под поезд. Сириус слышал, как Матиас вышел из ритуальной комнаты, не забыв напоследок хлопнуть дверью — парню определённо надо к маггловскому психотерапевту. Мысли текли лениво; от понимания, что он испортил отношения с собственным сыном парой слов, врезать себе захотелось сильнее обычного. Мерлин, у него с Джейми есть сын. Маленький, ершистый и повидавший так много из-за ошибок обоих отцов за свои одиннадцать лет — сын. Теперь-то Блэк прекрасно понимал всю ту ненависть, что окутывала Гарри во время разговоров о Дамблдоре. Сейчас Блэку сильнее всего необходима была вера во что-то большее; важнейшим моментом стало осознание того, что у него есть одиннадцатилетний сын. Прости, Мерлин… Когда раздался всхлип, слишком громкий, пожалуй, для пустого помещения, он даже не понял, кому тот принадлежал. Почувствовав на щеках влажные дорожки, Сириус провёл по лицу трясущимися ладонями и осознал — этот всхлип, постепенно перерастающий в скулёж, исходил из его горла. Горячие капли полились в три раза быстрее, и как бы он ни пытался, не мог их остановить; Блэк шмыгнул носом, со злостью потёр глаза, но это не помогало, слёзы продолжали падать на холодный камень под ним. Ничего не помогало. Мерлин, какой же он жалкий! Кассиопея с сочувствием смотрела на трясущееся на алтаре тело. Видела, как Сириус закусил кулак, чтобы не заскулить ещё громче, однако это не работало. В данный момент он был похож на потерявшуюся собаку, оправдывая своё имя; как бы женщина ни недолюбливала этих животных, её материнское сердце дрогнуло, его сдавило спазмом сожаления — ни Сириус, ни Гарри не заслужили подобного. Сейчас она это понимала как никогда ясно. Тихо вздохнув, волшебница подошла ближе, стараясь не обращать внимания на громкие всхлипы, сдерживать которые Сириус уже не мог. Кассиопея, не думая о собственном здоровье, встала коленями на холодный камень ритуального зала, зарылась тонкими пальцами в спутанные, влажные от пота волосы и тихо запела старенькую семейную колыбельную в попытке успокоить. Блэк вздрогнул от неожиданного прикосновения, но в тот же момент резко приподнялся, обнял трясущимися руками худую спину и уткнулся носом в женское плечо, продолжая всхлипывать. От волшебницы пахло полынью и клубникой — совершенно несочетаемые запахи, но на ней они раскрывались потрясающе приятно. Кассиопея ласково улыбалась, гладила по голове и так напоминала в этот момент матушку из детства Сириуса, что становилось только гаже, но он не мог остановиться. Ему так не хватало мамы, Мерлин, как же её не хватало. Она бы определённо смогла вставить ему мозги на место, придав ускорения Жалящим, и не совершил бы Блэк столько ошибок. Но Вальбурга не смогла. Каково жить, когда твоё семейное древо больше похоже на кладбище? Отвратительно одиноко. — Всё будет хорошо, Сири, — тихо говорила Кассиопея, поглаживая трясущегося Блэка по спине. — Гарри — неглупый мальчик, он всё прекрасно понимает. Даже больше, чем ты думаешь, если честно, — её губы тронула ласковая улыбка при воспоминаниях о ребёнке. — Вы помиритесь, у вас получится наладить отношения так, как вы оба, поверь мне, хотите. Просто не забывай, Сири, что ты назван в честь самой яркой звёздочки, и не переставай светить, что бы ни случилось. Гарри любит тебя, а ты любишь Гарри — помни об этом. Сириус чувствовал, как его лицо распухло, глаза и щёки жгло от слёз, и всё, что он мог — это тихо прохрипеть Кассиопее на ухо: — Спасибо.