Шанс на правду

Том Риддл всегда считал себя человеком достаточно логичным. Ему навредили — он в ответ сделал этому человеку хуже, чтобы неповадно было; узнал что волшебник — стал лучшим учеником школы за последние годы, ведь возвращаться в приют не хотелось; Лондон бомбили — как ответственный человек просил директора оставить его в Хогвартсе, чтобы попросту не умереть. Так что Том мог сказать одно: он всё делал логично, и то, что взрослые волшебники не знали столь простого явления как «логика», сделало его тем, кем он стал. Они сами создали его, а потом горько плакали и возмущались: как же так! А Том попросту не хотел умирать и не хотел, чтобы в будущем умирали другие юные волшебники, которые могли попасть в весьма…затруднительные обстоятельства. Будь то война или ненавидящие волшебство магглы, Риддл хотел, чтобы юных дарований в будущем не волновали столь незначительные детали. Поэтому он начал действовать из подполья: создал Вальпургиевых Рыцарей, большую часть которых составляли открытые к переменам, пусть и несколько предвзятые, чистокровные волшебники. Благодаря логике и эрудиции, он быстро заручился поддержкой будущих глав древних родов и принялся вместе с ними разрабатывать план, как защитить волшебный мир от ядерных бомб, а юных волшебников научить думать головой. Он поручил взять «под крыло» каждому из своих последователей по одному-двум перспективному магглорождённому, чтобы бедняги не пропали в сладких речах директора и преподавателя Трансфигурации и не растеряли тот потенциал, что им достался. Увенчалось успехом частично. Том был уверен, что разреши Диппет занять место преподавателя ЗОТИ, он добился бы всех своих целей и сидел бы в министерском кресле, окружённый последовавшими за ним детьми. Однако что-то пошло не так в создании крестража — безумие медленно, но верно окутало его целиком и привело к дому в Годриковой Впадине. По крайней мере, если верить словам всех вокруг: сам Том практически не помнил тот период жизни. Первым звоночком стали обновлённые, как он тогда назвал, метки Рыцарей: сам рисунок черепа и змеи не изменился, Том вплёл в метки чары контроля, о которых не подозревал никто. Потом, конечно, об этом стало известно, но было уже поздно. По прошествии стольких лет было трудно отследить, когда всё пошло не по плану. Началось ли это с момента рождения? Прихода Дамблдора в приют? Со смерти Миртл? Или же со дня в Годриковой Впадине? Пронзительный крик боли резанул по ушам. Риддл настолько задумался, что забыл где находился. Он с презрением оглядел представшую перед ним картину: Мальсибьер резвился с волшебником из дальнего круга, который во время суда над Пожирателями сдал половину своих, благодаря чему заслужил оправдательный приговор. Пареньку на вид лет тридцать: некогда светлые русые волосы где-то измазаны в крови и грязи, где-то выжжены полностью; всё лицо в кровавых разводах, не было куска щеки и уха; в месте, где был когда-то живот, зияла огромная рана из которой во время судорог волшебника выливалось всё больше и больше крови. Комнату заполнил металлический запах крови, оседающий на языке, мочи и возбуждения истязателя. Подобная картина не вызывала в Риддле никаких эмоций. Ни радости, ни злости, ни раздражения. Ему было всё равно на этого паренька, на Мальсибьера, посчитавшего, что подобное времяпрепровождение развлечёт милорда. Магнус всегда был одним из самых преданных Пожирателей, отдавался делу со всем находящимся внутри энтузиазмом, действительно был псом, как их называл Гарри. Риддл не помнил, нравилось ли ему в прошлом участвовать в подобных сегодняшнему мероприятиях — часть воспоминаний словно стёрта напрочь, однако видел, как это нравилось Мальсибьеру: глаза горели, вена на шее вздулась, а на губах застыла кровожадная улыбка. По сравнению с ним сам Риддл казался ангелом во плоти. Он поднял бокал со стола и пригубил вина, возвращаясь мыслями к Поттеру. Гарри Джеймс Поттер. Мальчик-Который-Выжил, причина его развоплощения. «Предатель страны», «любитель девушек постарше», «мерзавец» и «лгун и безумец, пошедший против Министерства». У Поттера, благодаря Скитер, в прессе появилось множество имён. Особенно статьи о вранье полились рекой и затмили даже рассуждения Пророка о Дамблдоре после того, как стало известно о встречном иске о нахождении дементоров на территории маггловского города. Фадж бесновался хуже взбешённой гарпии, раздавая интервью направо и налево. И всё же Том считал, что единственное подходящее мальчишке имя было — Мальчик-Который-Спелся-С-Пожирателями. Или обладатель души Волдеморта, каким бы странным это ни показалось на первый взгляд. Поттера точно следовало держать к себе как можно ближе не только по тем причинам, которые сам Риддл озвучил в маггловском кафе, нет. Существовала причина куда более значительная — как бы Поттер ни пытался избавиться от крестража, тот за восемь лет существования в теле мальчишки плотно сросся с душой носителя и уничтожить его могла только смерть от руки создателя. А уж кидаться в Гарри Авадой теперь не хотелось вовсе. Хотелось посадить в его разуме зёрна идей и после наслаждаться выросшими в плодородной почве всходами : Поттер оказался мальчиком не глупым, выросшим на территории продвинутого магического общества и явно не разделял мыслей директора, что делало его идеальным кандидатом для партнёрства на этом нелёгком поприще модернизации. Гарри молод, амбициозен, за словом в карман не лез. Его слово имело вес и в родной стране и в странах друзей. Не даром, когда он читал досье об окружении мальчишки, улыбка так и не сходила с губ: во Франции — Данэ-Фовель и Леруа, являющиеся самыми древними и яркими представителями аристократии, вот уже которое десятилетие держащиеся в списке лучших родов, к тому же способные порвать глотку любому, кто пойдёт против друга; в Америке — Голдштейн, чей род успел засветиться с обеих сторон во время Первой Магической войны; в Болгарии — Виктор Крам, сам по себе являющийся светилом страны, благодаря заслугам в квиддиче, так ещё и выходец из знатного рода, а уж в Испании — Блэки. Блэки, которые успели выгрызть место под знойным солнцем своими талантами и крепкой хваткой. Захоти Поттер прямо сейчас подмять под себя полмира — смог бы устроить. Поттер являлся одним из лучших учеников Шармбатона и, Риддл мог поспорить, в будущем претендовал на Орден Фламеля. Однако Гарри оставался наивным и безумным, невзирая на нелёгкую жизнь, — чего только стоила записка, переданная ему Барти, — и этим Риддл незамедлительно воспользовался: настоял, чтобы мальчишка остался на территории Британии, пошёл в Хогвартс и всегда находился на связи. Что могло помешать Поттеру умчаться обратно во Францию? Том знал, что ничего. Мальчишка мог в любой момент сорваться из дома на Гриммо и вернуться в Шармбатон, исполнив идею фикс о возрождении Волдеморта, предупредив о крестражах, и жить в своём мирке. Он остался, согласился со всеми условиями и поплыл по течению, ведущему прямиком в Хогвартс. В каком-то смысле подобной покорности шебутного Поттера, всегда делающего, как хотел он сам, была и заслуга магии Отмеченного, а также наличие в его голове осколка. В первом случае подобное означало, что Гарри ещё не закончил необходимые для исправления худшего сценария дела, а во втором… лишь раз коснувшись носителя, душа стремилась соединиться воедино — Поттер физически не смог бы находиться на другом континенте долгое время, осколок притащил бы его обратно, прямиком в руки Тёмного Лорда. В каком-то смысле это мешало и самому Риддлу, но, в отличие от Поттера, сам он обладал выдержкой не хуже Снейпа. Стоически игнорировал зуд в ладонях, стоило Гарри появиться в радиусе видимости. Хотелось держаться от Поттера подальше, в то же время находясь на территории одной страны, но тот словно специально влипал в неприятности. Стоило ощутить, что мальчишка вместе с крестражем вот-вот умрёт, как пришлось тут же свернуть собрание Внутреннего круга и отправить уже знакомых Поттеру Нотта и Монтегю, чтобы те проверили в чём дело. А после и самому сорваться на Гриммо, чтобы три часа сидеть над едва дышащим мальчишкой, отслеживая его состояние и игнорируя Блэка, не оставляющего их одних ни на секунду. Стоило Блэку заснуть, как Том всё оставшееся время не отводил глаз от поттеровского лица: тот был бледен, практически сливался с цветом простыни; под чёрными ресницами, ярче выделяющимися над белоснежной кожей, залегли тёмные синяки, а на лбу проступила испарина. Риддл никогда не оценивал людей по внешности, но даже в подобном состоянии Поттер казался симпатичным молодым человеком. Вероятно, на восприятие влияло то, что в Гарри таился кусочек его собственной души — так тогда для себя объяснил Риддл. К тому же, Риддл читал, что Отмеченные частенько получали способность привлекать наиболее важных для истории людей ближе к себе, а кто был более важен, чем враг номер один? Что удивило больше всего — Люциус Малфой изъявил желание поприсутствовать на стороне Поттера во время дисциплинарного слушания в Министерстве, по просьбе сына. Услышав об этом, Риддл едва не рассмеялся в голос: у мальчишки Поттера прекрасно получалось привлекать на свою сторону лучшие рода в любой из стран. Просто потрясающая удачливость и магнетизм. Поттер точно должен полноценно перейти на его сторону, хотел тот того или нет, ведь именно с ним Риддл явно сможет добиться всего, чего желал. А Драко Малфоя стоило поставить на место — Гарри Поттер только его, Риддла, и ничто этого уже не изменит, как бы ребёнок ни пытался впрячься за мальчишку. Разгадать истинные помыслы пятнадцатилетнего волшебника было проще простого, особенно после того, как тот сам, не побоявшись, напросился на аудиенцию, будто слов отца о положительном исходе слушания было недостаточно. Драко жизненно необходимо было подтвердить информацию об отсутствии каких-либо основанных на уничтожении одного конкретного героя планов; Риддл тогда снисходительно оглядел трясущегося, словно осиновый лист Малфоя, с лихорадочно блестящими глазами и лаконично сообщил, что Гарри Поттер выбрал сторону в этой затянувшейся войне. Идеальным вариантом сталось бы, окажись Поттер один. Без друзей, семьи, надежды на будущее. Тогда бы Риддл протянул руку помощи, подставил плечо и пропитал гибкий ум своими идеалами, как делал множество раз со своими Пожирателями. С удовольствием бы вывел на левом предплечье Поттера метку и вырвал вшитый в руку артефакт, чтобы Гарри не смел скрывать свои мысли от него. Однако. Согласно договору, пакту о перемирии, Риддл не смел даже косвенно причинять вред близким людям Поттера, иначе их шаткий мир тут же распадался на части, и Гарри, наплевав на всё, сбежал бы так далеко, что даже никакая магия поиска на крови не смогла помочь в поисках. Том подозревал, что Поттер вполне мог совершить нечто подобное, оттого перестал размышлять о возможности отделить Гарри от привычного социума, хотя порой очень хотелось. Разумеется, Том знал, что ничего Поттеру за нарушение закона не сделают, повесь тот даже всех магглов на набережной Темзы, словно гирлянды. Пожурили бы и отпустили, не забыв оболгать на все лады. Иначе и быть не могло: целью Министерства было очернить Дамблдора, только те не разобрались, на какого из героев нападать в итоге. Все привыкли считать Мальчиком-Который-Выжил именно Поттера, они выросли на сказках о неубиваимом мальчишке, очистившем их мир от черни в лице Волдеморта; в то же время борцом за жизнь волшебников в последние годы Дамбдлор сделал именно Лонгботтома, да и Риддл, по договорённости с Гарри назвал настоящим врагом именно его. К тому же тот, стоило покинуть кладбище во всю глотку орал о возрождении Волдеморта, пока Гарри тихонечко, должно быть заранее зная о последствиях подобных заявлений молчал, упрямо повторяя версию о пауках. Казалось бы, какой резон в таком случае привлекать Поттера к смещению Дамблдора? Только вот «предавший герой» решил остаться в Хогвартсе, и эта новость пронеслась по стране в мгновение ока, и трусливый Фадж решил поставить на обоих — драккл знает, какой из мальчишек в итоге заденет честь Дамблдора больше. Идиоты даже не подумали, что Поттера можно было использовать иным способом — забыли, как тот добился повторного слушания по делу Блэка, чьи обвинения по итогу были сняты. Конечно же Дамблдор в тот раз отговорился «военным временем», но случай зародил в умах оставшихся здравомыслящими волшебников ростки сомнений в праведности доброго дедушки. По итогам, Министерство стало для Поттера врагом, а это значило, что в дальнейшем Риддл мог с ними не церемониться — попросту разложить здание по кирпичам, похоронив каждого. В данном случае Том даже не заслужил бы осуждающего поттеровского взгляда, что приводило в восторг. — Милорд. Голос Мальсибьера, о котором Риддл уже успел порядком подзабыть, отвлёк от размышлений. Пожиратель выглядел довольным собой: глаза сияли, вся одежда словно постирана в крови, руки из-за адреналина подрагивали. Должно быть, это лучший день в его жизни за последние пятнадцать лет: он утолил свою жажду пыток. На полу распласталось истерзанное тело, которое мало чем напоминало тело в принципе: ноги оторваны от туловища, все пальцы переломаны и напоминали скорее сухие ветки, на которые наступили; лишь голова осталась в относительной целости. Магнус и прежде предпочитал резвиться с жертвами как можно дольше, используя необычные режущие заклинания, вместо излюбленного господином Круциатуса. Стеклянные глаза взирали на дверь — последнее, что видел перед смертью волшебник. В голову закралась мысль: одобрил бы подобные развлечения Поттер? Том не был моралистом, подобный досуг подчинённых ни капли его не волновал, но отчего-то мысль о Поттере, с отвращением смотрящем на тело, вызывала неприязнь. — Вам не пришлись по вкусу сегодняшние развлечения? — задумавшись спросил Мальсибьер, поглаживая густую бороду. — Хотели бы повторить более изящно? — Не припоминаю, чтобы запрашивал развлекательную программу к ужину, мой друг, — скучающе протянул Риддл, допивая вино. — Вызови домовиков, пусть уберут. Не гоже оставлять мусор в хозяйской столовой. Волдеморт поднялся из-за стола и направился к выходу, даже не смотря на труп под ногами. Ему было неимоверно скучно. Нагайна, всё время находившаяся в комнате, тут же направилась вслед за хозяином. — Слушаю и повинуюсь, мой господин.

***

Стоило двери громко хлопнуть в оглушающей тишине мэнора, отрезая Риддла от окружающего мира, как стало в разы спокойней. Он скинул с плеч мантию и небрежно положил ту на кресло. Малфои предоставили своему милорду лучшую гостевую комнату, расположенную в хозяйском крыле — высшая степень уважения и доверия; Риддл предполагал, не послушай он тогда Поттера и не собери большую часть души воедино, возвращая разум, запросил бы хозяйскую спальню, а об уважении и доверии и речи идти не могло. Люциус и Нарцисса хорошо помнили времена до развоплощения — постоянный страх за свою жизнь и жизнь единственного наследника. Конечно, в то время даже мысли быть не могло о проживании на территории слуг, но собрания исправно проводились именно здесь, в Малфой-мэноре. Стоило, конечно, выразить благодарность Поттеру при случае — не оставь тот послания, вызвавшего приступ ярости в оставшемся клочке души, сейчас бы он, если верить рассказам, походил скорее на «жертву сношения змеи и сумасшедшего ублюдка», как обозначил Гарри его состояние. Спорить с ним Риддл не стал, только глянул с сомнением. Но и этого взгляда для не затыкающегося Поттера оказалось достаточно для долгой тирады о необходимой благодарности за наличие носа, — носа, Поттер? — адекватности, и долгой жизни. Гарри не забыл упомянуть о каждом промахе, который Риддл совершил во время пророческого сна, начиная с момента рождения. В списке находились и безрассудные расколы души, и спародированые позы и фразы; особенно Риддлу понравилось с шипящими нотками «Мальчик-Который-Выжил пришёл умереть», но он решил промолчать — мало ли что ещё Гарри мог припомнить. В конце концов, напороться на очередную полную гнева речь не хотелось, история между ними долгая и заполненная болью и злостью. О чём Поттер говорил мало, так это о судьбе Внутреннего круга: единственное, что он сообщил, была его роль в освобождении из-под стражи наследника Малфой, да информация о тех, кого вернули в Азкабан. О своей жизни после победы Гарри также говорил очень мало: женился, наделал детей и проснулся в чулане, в девятилетнем теле. Риддлу до дрожи в пальцах хотелось узнать о Поттере всё. Пожалуй, самым интересным было, почему тот с таким пренебрежением относился к Уизли, по истории являющимися чуть ли не семьёй. Глаза Гарри в такие моменты меняли изумрудный оттенок на кровавый, но тот, казалось, и не замечал своих метаморфоз. Оглядев комнату, Риддл направился прямиком к рабочему столу. Он находился в дальнем углу, весь был завален кипой бумаг, которые необходимо изучить: отчёты на работников Министерства, на Дамблдора, все важные новостные сводки о произошедшем во время его отсутствия; в отдельной стопке — предложения от Пожирателей о дальнейших действиях. Гарри посоветовал узнать, что думали о нововведениях подчинённые, дабы сразу вычислить, кто из них готов продолжить следовать за ним дальше не из-за кровавых следов, а потому, что считали изначальные идеи значимыми. Идея Поттера показалась достаточно интересной, чтобы на следующий день каждый, кто находился в курсе ситуации преподнёс ему полноценный отчёт. На середине стола, поблёскивая в свете свечей серебристой восковой печатью, лежало утреннее письмо. Письмо от Поттера. Который сам написал его и отправил Риддлу. Стоило домовику с утра принести в его комнату корреспонденцию, Том, заметив на верхнем письме инициалы Поттера, тут же выхватил его и прогнал домовика прочь, дабы тот не наблюдал за выражением искреннего удивления на его лице. Гарри никогда раньше не писал писем, да и Риддл не порывался начать переписку. Прислушиваясь к ощущениям, он понимал, что ничего критичного с мальчишкой не произошло — жив и здоров, иначе существующая связь между ним и крестражем взвыла сиреной, и к Поттеру на всех парах уже нёсся ближайший из Пожирателей — Снейп. Вчера был первый день Гарри в Хогвартсе, ничего, кроме присутствия Амбридж, засланной Министерством в школу, ужасного произойти не могло. Здраво рассудив, что времени на прочтение письма от Поттера у него не было, Том положил его на стол и благополучно позабыл о нём до позднего вечера. И вот теперь оно снова перед глазами. Риддл подцепил пальцами тонкий конверт с гербом рода Блэк на печати. От кончиков пальцев до груди мелкой дрожью прошёлся тёплый разряд магии — Гарри был очень зол, когда писал письмо, оставляя явный магический след. Конверт источал аромат можжевельника — пряный, древесный, озона. Гарри был не просто зол, он был буквально в ярости. По губам самовольно растянулась ехидная улыбка: столь явное выражение чувств в их отношениях казалась хорошим знаком. Риддл посчитал, что Поттер начинал ему доверять. Сам конверт был стандартным, Хогвартским: слегка пожелтевший картон прямоугольной формы. Риддл поудобнее устроился в кресле и аккуратно разломил печать надвое. Из конверта тут же выпрыгнули в руки два листа пергамента, исписанные убористым почерком обычными маггловскими чернилами. Некоторые буквы скакали в размерах, в конце каждого предложения стоял восклицательный знак — Гарри действительно был в ярости. От его негодования пробивало на смех и Риддл сам не заметил, как начал улыбаться, вчитываясь в письмо. Как оказалось, Поттер искренне негодовал из-за факультета, на который его определила Шляпа, на которую в этот раз не действовали никакие уговоры, и винил во всём произошедшем его, как он написал «Тома Марволо Риддла, маньяка с манией величия». Теперь его долг, как идущего на поправку ментального здоровья не без помощи пострадавшей от этой самой помощи стороны, было вывести его из Хогсмида в следующие выходные на Гриммо, чтобы он мог отдохнуть от места, куда попал по его вине. Отговорки о занятости Гарри принимать отказался тут же, и сразу пояснил, что Сириус этого сделать не мог. Да и как следует прятаться тот никогда не умел, сразу же бы их выдал. К тому же Блэк был вновь отправлен под домашний арест. То есть, в Испанию. В ином случае Гарри попросту убьёт всех окружающих, свалит произошедшее на голоса Волдеморта в голове и будет таков. Сбежит на другой конец света и пусть Риддл сам разбирается с последствиями. Под конец гневной тирады Том едва ли не смеялся, впервые после возрождения ощущая подъём сил. Поттер в своей ярости, выплёскиваемой на бумагу, был смешон, но Риддл не мог ему отказать. Не мог отказать никогда: началось это, пожалуй, ещё с получения глупой, лишённой смысла записки, переданной через Крауча. Конечно же он бы не расстроился, перережь Поттер каждого, кто находился в замке, или убил взрывом вышедшей из-под контроля стихийной магии. Скорее, он предпочёл поприсутствовать во время происходящего и наблюдать за дикими, взбешёнными глазами Поттера, когда тот заносит палочку для убивающего заклинания. Даже обвини Гарри во всём проникновение в голову Волдеморта, обвиняемый бы скорее аплодировал, нежели сокрушался. Аккуратно сложив письмо, Риддл вернул его в конверт и запер в выдвижном ящике, решая сохранить. Потом сможет шантажировать Национального героя перепиской с Тёмным Лордом и угрозами уничтожить жителей Хогвартса. Улыбка не сходила с лица весь оставшийся вечер, пока Том занимался разбором накопившихся за столь долгое время бумаг, и он в очередной раз вернулся к самой, пожалуй, главной мысли. Гарри Джеймс Поттер, Мальчик-Который-Спелся-С-Пожирателями будет его. Хочет тот того или нет. Право выбора Риддл ему никогда не предоставит.

***

Со временем переписка с Поттером стала обыденностью. Они условились обмениваться письмами каждый четверг в утреннее время: Гарри со своей стороны делал письмо невидимым, передавал с помощью Патронуса и просил поступать так же и Риддла. Подобный способ сделал переписку достаточно безопасной — поймать чужого Патронуса не мог даже Дамблдор, что уж говорить о прочтении писем. Разумеется, своего Патронуса у него не было — в отличие от Поттера, Тёмный Лорд не был до краёв заполнен радостными воспоминаниями, так что вскоре было принято решение, что Гарри в оговоренное время присылает ворона, чтобы тот забирал письма Волдеморта и доставлял те хозяину. Вопрос о том, не тяжело ли раз в неделю создавать столь энергозатратное заклинание и посылать его в другое графство, оставался без ответа. Поттер лишь сообщил, что в нынешнем состоянии для него это не представляло сложности. В отличие от реальной жизни, во время переписки, не считая первого письма, они не спорили друг с другом. Желание то ли притянуть, то ли оттолкнуть как можно дальше не вилось неясным облаком раздражения и злости вокруг, что помогало им мыслить и рассуждать здраво, а не лишь бы наперекор друг другу. Очень быстро Риддл привык к наличию Поттера в своей жизни. Он зациклился на шести утра четверга: так же жил, работал над планами, проводил собрания, но представить этот день недели без письма уже не мог. Они часто обсуждали планы на будущее. В подавляющем большинстве, какие реформы можно было провести в сфере образования, какие предметы добавить, а какие не имели смысла в нынешних реалиях; обсуждали структуры выпускных экзаменов и отсутствие в стране каких-либо высших учебных заведений. Ничего личного — только деловые переписки, изредка разбавленные рассуждениями о трактатах по зельям или ритуалистке. Большую часть предложений Поттера, Риддл представлял Внутреннему кругу. Заставь маньяка к чему-либо привыкнуть и тот тут же возведёт это в абсолют. Так и произошло: он настолько привык получать по одному письму в неделю, что и этого для него со временем стало мало. Мало Поттера. Разорванная на части душа каждый день требовала всё больше и больше общества крестража, пусть даже это и являлось лишь мимолётным ощущением энергии от Патронуса. Руки так и чесались явиться в Хогвартс, схватить мальчишку и посадить на цепь подле себя, лишь бы был рядом. Вряд ли ему нужно многое, считал он: поставь перед носом Национального достояния качественный артефакторский стол, до краёв заполненный материалами и редкими трактатами, тот и не заметил бы, что произошло. Радостно сверкнул бы изумрудными глазами и стал считать цепь на шее лишь неясным, не стоящим беспокойства зудом. О каких оковах могла идти речь, если перед лицом мелькал оригинал дневника Иоанниса Грамса, величайшего артефактора, который уже добыл для него Риддл? Где-то глубоко в душе подобная зацикленность на одном лишь человеке раздражала. Но гораздо сильнее раздражала невозможность пробраться в поттеровскую голову из-за вшитого под кожу артефакта. Становилось интересно, на сколько сильно повлияет на их устаканившиеся отношения, если Риддл отрежет Поттеру дракклову руку? Очередной четверг Том ждал с предвкушением маленького ребёнка, которому предстояло распаковать подарок на Рождество: они с Гарри остановились на обсуждении министерских чиновников, подлежащих утилизации — первой, конечно, стояла Амбридж, не дававшая Поттеру прохода. Однако письмо не пришло. Как не пришло и через неделю, и через две.