Сохраняя тепло

       Ноги туда сразу же при первой возможности, мысли там неотрывно со вчерашнего дня. Этот парень засел в голове до странного сильно, парой фраз выбив Юнги из колеи напрочь. Он был из тех, к кому необъяснимо тянулось сердце, из тех, кто завораживал за секунды. Это невозможно передать, невозможно объяснить, эта тяга просто родилась, когда столкнулись их взгляды, и больше не собиралась покидать взволнованную душу.        — Привет, — осторожно за спиной. Юнги шёл сюда с мыслью, что обязательно встретит здесь его.        Та же белая рубашка, те же бумаги, прижатые к груди, тот же блеск очков и тёмных глаз за ними. Улыбок тёплых, подобных этой, точно не существовало более.        — Привет, Тэхён…        Голову опустил смущённо, от звука собственного имени разве что не тая. Он ждал этой встречи, он тоже образ Юнги закрепил у себя в сердце.        — Я никогда не видел тебя здесь раньше.        — Я гулял вчера и зашёл сюда случайно, — впервые никакого желания лукавить, слова так приятно лились наружу без мыслей.        — Один гулял? — он склонил голову набок, глаза округлил так встревоженно, неподдельно.        — Люблю гулять один.        Тишина в ответ. Тэхён морщил лицо точно от боли, на секунды прятал под чёлкой взгляд. Любил ли сам он гулять в одиночестве?        — Кто такой Пак Чимин? — шаг в сторону, чтобы прогнать страшное прочь.        — Что? — замешательство лёгкое, вопросов столько разом.        — Ты шептал его имя вчера, до того, как мы столкнулись.        — А… — он почесал затылок неловко. Кто ему на деле этот Пак Чимин? А кем был раньше?        — Твой друг?        — Нет, он… — на Тэхёна взглянуть, сразу неловко и слова все забывались в момент. Он точно невинный ребёнок.        — Твой бойфренд?        Юнги усмехнулся, кивая. Пусть будет так.        Неловкая пауза в воздухе, разбавленная только звуком ветра. Здесь так неописуемо спокойно, здесь умиротворение всепоглощающее кругом. Юнги обвёл взглядом стены серых домов, такие же серые стволы деревьев, вернулся снова к Тэхёну, что лучиком солнца напротив. Они тут же без слов по тропинке, вместе, плечом к плечу.        — В какой школе учишься? — Юнги уверен был, что вчера этот рассеянный мальчишка бежал именно из школы. Может быть, скрывался от чего-то страшного, может быть, мчался к чему-то тёплому.        — Я в… — запнулся, прикрывая поспешно губы, — я на домашнем обучении. Вот уже два года в школу не хожу…        Причины знать не хотелось, просто спрашивать — тем более. В Тэхёне что-то глубокое и неясное, что-то странное, необъяснимое.        — Не одиноко так?        — А тебе в школе не одиноко? — встречный вопрос заставил замолчать. Юнги не нужно было уточнять, потому что и без того ясно — Тэхён так хорошо его понимал. Тэхён точно видел во взгляде, слышал в интонациях, в голосе. Себя в других узнать не так уж и сложно.        Эти вопросы не нуждались в ответах. Юнги скользил взглядом по непроницаемому лицу, пока они шли медленно по узкой тропинке. Чёрные волосы дрожали от мягкого ветра, Юнги запоминал, как медленно смыкались и размыкались его веки, как вздрагивали ресницы, как распахивались сухие губы, чтобы снова что-нибудь сказать. Что-нибудь не менее странное и животрепещущее, что-нибудь, что Юнги без разъяснений поймёт.        — Что это за листы? — эти вопросы странные тоже из ниоткуда, просто взгляд продолжал гулять по фигуре напротив, пока они сидели на старой карусели, просто слова вылетали необдуманно, потому что внезапно осознание — Тэхёну можно говорить всё, что душе угодно.        — Я не знаю, — кривая полуулыбка изламывала губы, он своими глазами чёрными точно в самую душу. Юнги на секунду страшно.        — Прости, я… — качнул головой, прогоняя что-то непонятное, что-то, туманом окутывавшее. — Я, наверно, лезу не в своё дело.        — Всё в порядке.        Накренившаяся карусель вращалась медленно, тонко скрипя. Тэхён мягко проворачивал руль, сжимая металл с облупившейся краской тонкими изящными пальцами. Этот странный день тянулся целую вечность. На улице всё никак не темнело.        — Ты переживаешь из-за чего-то, — отстранённо говорил Тэхён, а у Юнги только и было желание поделиться.        — Все всегда из-за чего-то переживают.        — Жизнь грустная.        Юнги так не думал. Не хотел бы так думать. От Тэхёна теперь веяло холодом, его непередаваемый свет растворялся быстро, пугая сгущавшимися тенями.        — Ты в порядке? — Юнги такой вопрос, вероятно, задавал человеку впервые.        — Расскажи, что у тебя произошло, — он проигнорировал чужие слова, но в глаза посмотрел так пронзительно настойчиво, что Юнги губы распахнул и после первого же слова понял, что поток этот сдержать не сможет. Он говорил обо всём, так глубоко и много говорил, так искренне не объяснялся раньше даже с самим собой.        Солнце мерными шагами медленно за горизонт, на улице холод тут же и ещё большая тишина. Только скрип качелей и звук собственного голоса. Юнги вместе с тем слышал, как приходило облегчение.

***

Joseph Shabason, Dan Bejar — I Don't Want to Be Your Love

       Учёба выматывает неимоверно, особенно выводит, когда бесцельная и пустая. Всякая тяга испаряется напрочь, когда мотивации никакой абсолютно, когда заведомо знаешь, что в запредельных результатах не нуждаешься, потому что местному университету и так сойдёт. Намджун от этого «и так сойдёт» уже готов был тихо выть, но всё равно продолжал неизменно, жизнь свою осознанно губя.        Он дома уже затемно — это поздние элективы и дорога домой. В квартире, где пусто и темно, из груди рвались вздохи облегчения. Рука сразу же, стоило рюкзаку тяжёлому на пол с плеча, к висевшей у розетки вилке, чтобы включить быстро и ослепнуть от тепла сразу же, потому что огни разноцветные так сказочно грели душу. Намджун в гирлянды с раннего детства и на всю оставшуюся жизнь, их с отцом крошечная квартирка разноцветными огнями круглый год, светилась каждой комнатой, потому что на сердце трепет всякий раз, потому что в глазах отражение вместе с счастьем.        На кухне сразу же шум, плеск воды, шипение масла на сковороде, звон посуды и ещё так много всего разом. Намджун готовить любил и умел по наитию, хоть и делал это всякий раз по необходимости. Отец допоздна на смене, а дома извечно печальный и усталый смертельно. Кому как не Намджуну следить за домом, кому как не любящему сыну быть всё время рядом. Точно на привязи.        — Привет, — перед этим словом, что с трепетом и улыбкой в голосе, расспросы в переписке, уточнений море, потому что ей должно быть удобно, потому что самому Намджуну удобно всегда. Он любил быть один, любил проводить в этой уютной кухне часы с музыкой, или просто потоком мыслей в голове, но с ней всегда было иначе. Её голос из динамика заменял присутствие, её слова обнимали точно руки всякий раз. С её голосом дом становился домом в самом широком смысле.        — Привет, — в ответ ровно с тем же теплом. Она чуть запыхавшаяся, вокруг неё шум города оживлённого, бег машин, бег людей, её бег теперь.        — Только с пар вышла? — Намджун здесь, у себя дома, обжаривал рис умело в своей родной уютной кухне, но сердце всё равно прямо сейчас далеко. Оно там, в Сеуле прямо сейчас.        — Да! — восторженно, со вздохом. — Это было нечто, — сложно не поверить, — мы умудрились заблудиться три раза. Три! Ты только представь! — представлял, так живо представлял её в высоких стенах Сеульского, её огромные от восторга глаза, её лицо восхищенное целиком. — Но сами лекции… я думала, я задохнусь, это просто восторг!        — Круто, — всё, что мог сейчас, — звучишь счастливой.        — Потому что так и есть. Это невероятно!..        — Я рад за тебя, — абсолютно искренне, — ждёшь автобус?        — Да. Дождь пошёл.        Намджун видел прямо сейчас её чёрные волосы, тонкие прядки, липшие от влаги ко лбу. Видел холодные капли на её лице.        — Замёрзнешь.        — Знаю, — излишне печально, она уже в пустом автобусе, одна у холодного окна, взглядом на чужих, но до безумия красивых улицах. — Я слишком много думаю о том, что сейчас приду не домой, что там не будет мамы и её горячего чая, что не будет моей комнаты и пледа. Того, мягкого, помнишь?        — Помню, — точно тёплая ткань на руках и сейчас. — Минджу, — позвал после паузы, — это пройдёт.        — Я знаю… Всё в порядке, — улыбка грустная, но она и правда в порядке прямо сейчас. — Отец не вернулся ещё?        — Нет, готовлю ужин.        — Я скучаю по огонькам, — внезапно совсем, но с таким трепещущим теплом. Она смотрела на блестящую от воды дорогу, видела огни ярких вывесок, фары быстрых машин, уличные фонари, но всё это не те огни.        — Ты обещала развесить в комнате для уюта.        — Хочу, чтобы ты мне их подарил. Когда приедешь, — всё ещё с верой.        — Обязательно, — и он ничем не лучше, и он так же горел далёким и несбыточным.        — Как у тебя дела? — ей правда важно знать, важно греть себе хотя бы сердце его голосом, пока по телу зябкая дрожь.        — Всё хорошо, — в словах столько боли разом, просто не описать. — Как ты?        — Всё хорошо, — с улыбкой, ему подстать. Она макушкой к холодному стеклу, взглядом на холодной улице, и даже сиденье в автобусе — и то холодное. Теплело здесь только её сердце.        — Я рад, — он хотел бы ехать сейчас в том автобусе.        — Я тоже, — она не хотела тянуться назад. Ей бы никогда не оглядываться, никогда не сдаваться, ей бы в самое небо за мечтой, ей бы за звёздами голыми руками.        А ему на огни любимые теперь смотреть одиноко, ему в доме родном так внезапно душно. Ему оковы давили сильнее, чем когда-либо.        — Минджу…        — Да?        — Ты всё сможешь.        Тишина в ответ, звуки её любимого Сеула. Она знала. Знала, что там далеко безграничная поддержка, знала, что в доме родном, где клочок сердца всё же остался, кто-то любил безвозмездно и ждал. Ей от таких мыслей в холодном городе теплее, но Намджуну у себе под светом гирлянд всё холоднее.        — Напиши, как доберёшься до… дома.        — Обязательно.        Ты первым узнаешь, когда её сердце к звёздам навсегда.