5
11 июня 2021 г., 17:43
Иногда полезно оборачиваться назад, просто останавливаться и замечать, как много пройдено, как многое изменилось. Чонгук замечал за собой, что просто забывал это делать чаще всего, в конце концов неизбежно ужасаясь. Как и сейчас. Когда он решил для себя, что сидеть в маленькой забегаловке и содрогать стены хохотом и громкими возгласами нормально? Когда сомнительное «Принесём ему соджу в банках от колы?» стало нормой, при том что сам хозяин явно не в восторге, что уж говорить о его престарелом дедушке за кассой. С каких пор мнения группы людей стало предпочтительнее своего собственного голоса?
— Организуешь нам ещё пиццу, Хван? — и он ведь пошёл по первому зову сидевшей на спинке дивана Индже, потому что по непонятным причинам нравилась, потому что ну как ей можно отказать?
И эта глупая ситуация сейчас как на ладони, как и этот глупый Хвансок, который только-только влился, которому так важно сейчас не ударить лицом в грязь. Неужели так сложно узнать в нём самого себя?
— Гук-а, — на ухо так близко, что высветленная чёлка щекотала скулу, — надеюсь, ты не забыл про кожаные штаны? Потому что я — нет, — а потом привычно её заливистый смех.
— Я же говорил, что не ношу такое, — напомнил терпеливо, скрепляя пальцы в замок на столе. Чонгук, он ведь буквально одуванчик в своих светлых свитерах, в классических брюках привычно, в кремовом пальто. Ну какие ему кожаные штаны?
— Ну так начни носить, — не отставала Джухо, от алкоголя начиная вести себя всё более глупо и несдержанно. — Посмотри на свои бёдра, потом посмотри на кожаные штаны. Они сейчас повсюду. Ну это же ахринеть!
— У нас так-то дресс-код, — подала голос Индже, со спинки скатываясь на место ушедшего Хвансока, — вход только в чёрном.
— Кто это придумал вообще… — Чонгук планировал отпираться до последнего, на самом деле уже догадываясь, что сдастся.
— Чувак, я притащу технику, свет вырубим, ты просто улетишь, — парень напротив говорил так убедительно, точно не знал, что цель всего этого мероприятия — просто напиться. Они, вероятно, сами слабо понимали, зачем заморачивались из-за всей этой красоты.
— Не сомневаюсь, — бросил Чонгук, оставляя попытки вспомнить хотя бы лицо. За школьника сходил слабо.
То же самое «не сомневаюсь» можно было вставить после красочных описаний его, Чонгука, бёдер в грёбаных кожаных брюках, то же самое можно было ответить на заверения, что всё пройдёт наилучшим образом, что Чонгук эту ночь не забудет плюс-минус никогда. То же самое «не сомневаюсь» в ответ на любые слова, и пусть на деле он всё чаще так не считал, иногда вообще слабо понимая, что заставило его влиться в эту компанию тем жарким июлем.
***
Последние две недели для Юнги — точно возвращение в прошлое, в такой же холодный сентябрь прошлого года. Там так же легко и беззаботно, так же мало мыслей и много Чимина. Все проблемы из головы мгновенно и напрочь, потому что явно скучал, потому что так же скучали и по нему, и теперь чувства углы непроизвольно сглаживали, на короткий промежуток времени превращая отношения в приятную сказку. Сейчас некогда думать, насколько недолговечен этот эффект. В эти две недели Юнги дома бывал реже, чем у Чонгука, который об их участившихся ночёвках даже не слышал. В эти две недели вечера на тёплом полу уютной гостиной, ужины доставкой из ресторанов, дорогое вино, ночи, в которых непривычно много для Чимина поцелуев. Юнги под ними неизбежно таял, лишь отдалённо представляя, как скоро нежность, навеянная тоской, пройдёт и всё вернётся на круги своя. Конец сентября принёс с собой вечно укрытое тучами небо и, как следствие, частые холодные дожди. Это время, когда в ботинках вечно сыро, когда ветер без устали по коже, когда печаль на душе внезапная и необъяснимая потому что так не хватало резко солнца. Сегодня он позвал с собой на фотосессию. Юнги затрепетал тогда в предвкушении, стоило только услышать, и сунул в школьный рюкзак камеру, едва ли положив трубку. Смотреть на Чимина в работе — какое-то извращённое удовольствие, фотографировать его при этом — лучшее, о чём можно было мечтать. Тут словно сошлись звёзды. Чимин работал моделью лет так с шестнадцати, в деле этом по-настоящему преуспев, а Юнги годом ранее увлёкся фотографией, и мир видел по-особенному ярко, всем прекрасным глазу мягко говоря восхищаясь. Они друг друга определённо точно нашли. Бежать со школьного крыльца в машину ко взрослому мужчине не стыдно, хотя бы потому что мужчина этот потрясающий во всех отношениях. Юнги, в целом, никогда не волновали косые взгляды, пусть чужие хоть усмотрятся — для любых подколов он непробиваемый, потому что, объективно, в выигрышном положении. Тут разве что страшно, ведь слухи могли доползти до директора, а где директор, там и родители. Отец, если быть точным. Отношения с ним — последнее, чем хотелось рисковать. Тёмно-серый автомобиль у ворот, стоило Юнги только выйти, за спущенным боковым стеклом уверенная улыбка, взгляд прикрытых глаз, рука, расслабленно высунутая наружу — этот мужчина целиком и полностью собран из сплошной эстетики. И Юнги в нём готов утопиться, прямо сейчас, не думая, уже направляясь к нему одному… Лучше бы взгляд его сегодня от Чимина не отрывался. Узнать в толпе малознакомого человека непросто, но это был совсем другой случай. Дело даже не в белой рубашке, не в его неизменном блёклом плаще. Это был взгляд, прорезавший душу, это были глаза, которые ни с чем не спутать. Мир вокруг исчезал, пока там, прямо через дорогу, стоял Тэхён. — Я здесь, немного пониже, если что, — Чимин напомнил о себе нетерпеливо, но сам же слегка ужаснулся, стоило Юнги перевести застекленевший взгляд. Он думал ещё с минуту в тишине, мечась взглядом от Чимина к Тэхёну, сомневаясь, чтобы потом снова опустить и, собравшись с мыслями, выдохнуть: — Я не поеду сегодня с тобой. Вопросительно вскинул бровь, хотел бы обернуться и поискать взглядом причину, но всё же надеялся вытянуть ответ из Юнги. — Прости, я… — запнулся, внезапно поймав страх упустить. — Я приеду вечером, — он даже не спрашивал, просто говорил как есть, — наверно. Я постараюсь. — Что такое? — он закипал, обижался по-детски, но удержать не мог никак. — Я не могу сейчас с тобой, — поспешно, затем поцелуй быстрый в не распахнутые губы. — Удачного дня, — и просто ушёл, оставляя за собой лёгкий ступор. Шум двигателя растворился где-то позади, Юнги бездумно медленно перешёл дорогу, чудом успев на светофор, потому что главное сейчас не отрывать взгляда, главное не потерять его снова. Но Тэхён и не собирался уходить. Тэхён всё так же напротив, стоял абсолютно без движения, пока ветер трепал расстёгнутое плащ, и колыхался мягко ворот белой рубашки на открытой шее. — Привет, — робко, точно перед глазами мираж. — Привет, — в ответ с улыбкой, прорезавшей холод. Юнги сделал шаг на бордюр, и тут же в это тепло провалился, когда обняли слёту и крепко, когда руками вокруг торса, а лицом прохладным в шею, чтобы на ухо шептать: — Прости. — Тэхён, я не… — Прости, что так вышло, — повторял запыхавшись, точно бежал до этого без оглядки. — Всё в порядке, — от обиды не осталось и следа, Юнги прощал так быстро. — Ты не объяснишь мне, что это было? — отстранил его, чтобы заглянуть точно в грустное лицо, чтобы заметить излом бровей, а в глазах чёрных, бескрайних — своё собственное отражение. — Я не могу, — очень ожидаемо, — прости Юнги, я правда не могу. А Юнги от этого полного надежды взгляда так быстро таял, так быстро сдавался и принимал. Он так сильно скучал, по этому солнечному мальчишке, это просто необъяснимо. — Всё в порядке, не волнуйся, — мягко, точно боясь его, трепещущего, обидеть. — Спасибо, Юнги. — Не хочешь погулять? — Ты променяешь на меня Пак Чимина? — игривая усмешка на губах — такое видеть безумно приятно. — Уже променял, — улыбка в ответ. — Идём в одно место, я покажу. — Хорошо. — Расскажи, что у тебя произошло за эти дни. — Конечно… И он рассказывал не умолкая. Говорил без остановок, пока Тэхён молчал, глядя так задумчиво, внимательно. Пока Тэхён слушал каждое слово, пока ловил любой его взгляд, улыбку, любое маленькое движением. Мимо неслись машины, люди шли неприметной толпой, пока голос рвался из груди, становясь наконец услышанными. Возможно, Тэхён тоже хотел что-то сказать, возможно, ураган внутри многим больше чем у Юнги, но он взамен молчал и Юнги заставлял молчать так же, когда под ногами уже Нактанган быстрым потоком. Юнги не смог больше произнести и слова, потому что уставился с опаской на Тэхёна. У того взгляд в тёмной толще воды, длинные пальцы на перилах, и учащённые вздохи с губ и сразу по ветру. Юнги долгое время не мог произнести и слова, а когда оттаял самую малость, выдал только: — Тэхён?.. — Я боялся, что ты не простишь меня, — взгляд вниз уже с настоящим страхом, — что я снова останусь один, — руки отпустили поручни, шаг назад, — но ты здесь, — шум в ушах, ветер терзал с силой, но сейчас холод не мог одолеть, — спасибо. — Тэхён… — ещё раз в лёгком ступоре, ещё раз с болью на сердце, болью во взгляде и голосе. — Не думай, что ты ничего не сделал и не за что тебя благодарить, — поспешно выдохнул, — ты многое делаешь, когда просто приходишь. Эти слова пугали так же, как пугали его глаза, как и всё, с Тэхёном связанное, навеивало тревогу. Юнги протянул руки, застёгивая верхние пуговицы его рубашки под удивлённым взглядом, запахивал плащ. — Идём, — позвал, беря за руку, — здесь холодно. «Это правда», — мысленно вместо кивка.***
Юнги проводил Тэхёна до самого дома, остерегаясь Сокджина, но всё равно не находя в себе сил отпустить согретую собственным теплом ладонь раньше. Вместе с хлопком двери моментальное возвращение в реальность. Он ещё мог успеть к Чимину. Тут уже не жалко денег на такси, чтобы быстро в центр города, в студию, окна которой горели приглушённым светом. Он всё ещё там. В просторной комнате уже полумрак. Свет глухо бил от круглых ламп по периметру зеркала, на стене большая тень. У Юнги сквозь ребра глухо его взволнованное сердце. На пальцах уже нет украшений, только алые отметины и царапина на костяшке указательного правой руки, на лице остатки макияжа, неторопливо смываемого уже которой салфеткой. Эти же измятые свёртки на столе перед ним, рядом со стеклянной бутылкой воды и мобильным, на который бесполезно звонить. Чёрная рубашка расстёгнута, под тонкой тканью движение мышц спины, обувь на полу небрежно, у него остывало усталое тело. Юнги к фотоаппарату непроизвольно. Щелчок ровно в секунду, когда он холодным взглядом в зеркало. О воздухе в лёгких больше не могло идти и речи — он напрочь весь в одно мгновение. Юнги ловил раздражённое движение скул. — Можно пару фото? — робко с улыбкой. Он подлизывался, но извинялся искренне одновременно с тем, заведомо зная, что это сработает. — Мой рабочий день окончен, — и обоим понятно, что блефовал. Ещё один щелчок — хотелось запечатлеть трепет опущенных ресниц. — Это не по работе, — резонно с придыханием. Секундное промедление, затем поворот медленный, практически грациозный. Рука на спинке стула, расстёгнутый манжет повис на тонком запястье, вторая пальцами на губах, глаза прикрыты. Он точно на грани, но уже выбор сделал — ещё один щелчок. Юнги от каждого готов был кричать. На губах с остатками лёгкого тинта изгиб слабой полуулыбки, взгляд уже картинно в сторону, пальцы у лица выверено, чётко. Юнги не замечал, как с каждым новым щелчком фотоаппарата на шаг вперёд. Он уже так близко, когда руки на коленях, поза более расслабленная, усталая малость. Юнги уже мог слышать дыхание, ловить перекаты на красивой шее, когда ноги чуть шире, плечи с другим изгибом, взгляд точно в объектив, фотографу точно в душу. Последний щелчок, и Юнги у него между ног, пока на бёдрах руки. Он упрямо не выпускали фотоаппарат из рук, просматривая снимки, точно напрашиваясь на следовавшее закономерно действие. Его бёдрами на этот узкий столик, косметика на пол без колебаний, Чимин в полный рост между ног. Резкие движения рук — он стащил фотоаппарат с шеи, бездумно повторяя за ним, закусывая губу. Фотоаппарат уже у Юнги за спиной, а рука чужая тут же на пояснице, через секунду под футболкой, ещё через мгновение — на плоском животе. Согнуться от холода, чтобы бы губами тут же на его губы, но без поцелуя — сначала жадный укус. Юнги не дышал, пока держался за ткань его рубашки. До скрипа. Рука моментально на пах, а Юнги не в силах выпустить из пальцев рубашку, потому что весь целиком у него на губах, потому что чужой язык точно пытался свести с ума, губы задушить, перекрыть доступ воздуху. Юнги от этого головокружения уже позорно стонал. Зеркало обжигало холодом сквозь футболку, по шее пот и дрожь от напряжения, от его рук хотелось на стенку тут же, но взамен только этот шаткий стол и кресло, за которое кончиками ботинок отчаянно, потому что от возбуждения рисковал повалиться безвольно. Минуты мучительно прочь, а на члене всё так же пальцы, от ткани джинсов боль, от грубых быстрых движений искры, Юнги мышцы сводило на разведённых широко ногах. Он вскрикнул, когда нерастёгнутые джинсы рывком вниз, затылок больно о стекло. Юнги зажмурился, от ощущений уже где-то слишком далеко. Одна рука на талии, другая не к члену, и от этого искренне хотелось заплакать, потому что внутри уже чёртов вулкан. Юнги целовали куда-то в шею слепо, когда пальцы смяли бёдра, затем дальше, чтобы… раздосадованный вздох. Юнги уже едва живой от происходящего, ещё секунду и позволит на сухую, плевать на всё. Но Чимин взамен на колени, сам уже едва дышал. Стащил брюки, часто двигая рукой, пока губы по всей длине влажно, пока у Юнги бездумный взгляд в потолок.
