Сохраняя тепло

       Юнги шёл по знакомым светлым коридорам широкой походкой, разрывая тишину топотом тяжёлых ботинок и тонким звоном цепей, которыми увешана была вся его одежда. Сотрудники офиса оборачивались на шум, пялились вопросительно, кто-то порывался было остановить неизвестного школьника, вот только это невозможно было уже. Он выдернул руку резко, с размаху, когда кто-то поймал за плечо, притормозил, и бросил развязно:        — Я к Паку, меня ждут.        Первое - чистая правда, второе — вопрос уже спорный. «Попробуй убеди, что ты мне так необходим», — звучало так позорно и неприятно, но вместе с тем холодно, как будто всё уже решено и пересмотру не подлежит. Чимин не желал распространяться особо, а Юнги с того момента словно воспламенился. Какое-то необъяснимое чувство так и подгоняло сделать хоть что-нибудь, вернуть всё назад. Юнги на день словно из жизни выпал, лёжа в комнате в одиночестве и изводя себя переживаниями упорно. К вечеру следующего дня решение было придумано окончательно.        Он подгадывал время, которое понадобится, чтобы добраться до небольшого офиса, когда работники уже будут расходиться и можно будет уединиться с уставшим за день Чимином. Юнги подорвался с места, переоделся в заранее подготовленное, трясясь от снова подбиравшейся злости и торопясь так, словно вот-вот наступит конец света. На нём сейчас просто перебор самого настоящего пиздеца, потому что тёмная школьная форма увешана цепями, на ногах грубые ботинки, под классическими брюками белые чулки и никакого белья, на шее кожаный ошейник, выглядывавший из-под ворота белой рубашки. Чимину понравится.        — Юнги-я, — знакомый голос остановил уже у самой двери. Юнги хотел бы, чтобы отца сегодня не было дома, — ты куда такой красивый собрался?        Его улыбка невозможна, просто убийственна, потому что отец смотрел на него, такого, и всё ещё не видел абсолютно ничего подозрительного. Сын для него всё ещё тепло любим, а все его поступки просто заставляли улыбнуться.        — К другу на вечеринку, — соврал слёту, даже не думая, — там все так одеваются.        — Интересно, — мягко усмехнулся папа, заставляя всё внутри сжаться болезненно, потому что Юнги слишком хорошо знал — если он узнает, что сын его в таком виде идёт насаживаться на член своего папочки, всё обрушится с треском. Глава семейства Мин мог любить Юнги горячо и бесконечно, поддерживать во всех начинаниях. Во всех, кроме одного. Он никогда не поймёт влечения к мужчинам. Это противно, это мерзко, такие люди не имеют права существовать.        — Хорошо повеселись.        — Спасибо, пап…        — Тебе нужно по-чаще так, — добавил напоследок уже в спину, — совсем ты что-то хмурый стал.        Юнги не смог ничего ответить ему, просто махнул рукой на прощание и вышел, звеня многочисленными цепочками. Когда-нибудь он узнает, когда-нибудь обрушится последнее. С каждым днём Юнги всё сильнее поглощал страх.

***

       Холодный ветер на улице ничуть не отрезвил, а моросивший противно дождь только вывел из себя окончательно, и поэтому он, Мин Юнги, восемнадцатилетний школьник, ворвался в здание своего папочки, зачесывая назад влажные чёрные волосы, и абсолютно не думая о том, что все вокруг пялятся.        — Я по делам, — он бросил уже знакомой секретарше, у которой вопросов не возникало уже давно, и вошёл в небольшую комнату, с размаху открывая дверь. — Привет, не занят?        Прозвучало настолько быстро и безразлично, что не потребовалось даже отвечать. Чимин поднял голову от ноутбука, выпремляясь в своём кресле и просто глядя молча и нечитаемо. Юнги устал уже порядком от этих его взглядов — в глазах Пака то ли презрение, то ли издёвка, то ли ещё что-нибудь, но определенно точно неприятное.        Он скинул с плеч промокший тёмный пиджак, бросая его на кожаный диван, а Чимину глядя точно в глаза, пока подходил уверенно, усаживаясь на стол прямо перед ним, отпрянувшим, отодвигая подальше ноутбук.        Никаких слов, никаких вопросов и объяснений. Просто разведённые широко ноги, грязные ботинки на его дорогущем кожаном кресле и вызывающий взгляд, который говорил лучше всяких слов.        Чимин смотрел на него с минуту, мучительно сканируя, кивнул зачем-то самому себе, а потом провёл руками по худым бёдрам, сразу же хриплый вздох выбивая. Именно такого Мин Юнги он и ждал. Чужие пальцы на ширинке, по телу волна возбуждения, его трясло уже не от злости. Чимин расправился с ремнём быстро, тут же грубо стянув брюки вниз, заметив кромку кружевных чулок. Губы скривила довольная усмешка, Юнги вздрогнул, когда тяжёлые ботинки и брюки увешанные цепями упали на пол.        — Сбежал из школы, малыш? — зачем он это спрашивал, до последнего непонятно, это странно, это дико, это его чёртовы кинки. Юнги сам расстегнул быстро рубашку, сбрасывая и вызывая ещё один смешок. — Хороший мальчик.        Ещё минута красноречивого зрительного контакта, а потом Юнги уже на столе локтями, босыми ступнями на полу, а выпяченной задницей у Чимина перед самым лицом.        — Ты готов для меня, сладкий? — его шёпот уже где-то далеко.        «Конечно, готов, разве можно идти на встречу иначе?» — пронеслось у обоих в мыслях синхронно, а потом сразу же горячий язык в предательски сжавшемся месте, а у Юнги стоны наружу, практически всхлипы. Его руками за бёдра крепко, чтобы не дёргался, но всё тело всё равно предательски трясло, потому что Чимин своими невозможными губами, зубами по нежным мышцам, языком. У Юнги ни мыслей больше, ни переживаний, просто вздохи сбитые из груди часто, просто инертные движения навстречу, чтобы быстрее и напрочь с головой.

***

       В какой-то момент ты начинаешь остро ощущать разницу. Юнги не переставал их сравнивать с самой первой встречи, буквально с первого прикосновения. Искал отличия во взглядах, в словах, поступках, движениях. Это было всегда, но со временем ширилось, разрасталось до пугающих масштабов.        Юнги сидел в машине привычно рядом, смотрел в окно бездумно, на коже всё ещё ощущая его прикосновения, его поцелуи. Всё тело жгло, пульсировало, от самого себя внезапно противно, но удовольствие было всё равно. Он запутался.        Был сухой поцелуй в щёку перед выездом, была и привычная уже тишина. Юнги в окно хотелось выпасть от терзавших его противоречий, он ненавидел себя за то, что сидел сейчас в этой машине, за то, что мыслями прямо сейчас так далеко. Почему он думал о том странном парне, укутанном извечным дымом сигарет? Об этом нечего и спрашивать. Есть вещи, которые невозможно просто так объяснить.        Квартира Хосока тоже была пустой и холодной без него, в ней так же серо и темно, но у Чимина совсем по-другому. В квартире Хосока жила душа и ещё что-то едва ли уловимое. У Чимина же было красиво, дорого, изысканно, со вкусом, но всё равно неуютно и холодно. Это сложно объяснить — это чувство, овладевавшее Юнги, когда он видел однотонную тёмную мебель без декора, однотонные стены, однотонную всю эту квартиру, в которой ни следа уюта.        Они ужинали блюдами из ресторана, доставкой привезёнными на дом. Юнги смотрел вперёд, следил за тем, как красивые пухлые губы касались тонкого стекла, как покачивалось в изящном бокале красное вино, и мышцы перекатывались под бледной кожей шеи от каждого глотка. Чимин всё так же живописен, у Юнги по нему внутри всё так же пустота.        Юнги хотел бы разорвать эту тишину гнетущую, но выдать не получалось и обычного «Как дела?», потому что Чимин уставится непонимающе, поведёт бровью презрительно и ответит что-то односложное. Между ними так не принято.        Но вопрос всё равно так и просился наружу, Юнги так и жаждал спросить одно единственное, что мучило последние дни. Юнги только о том и думал, пока его бесчувственно сзади, просто опрокинув животом на мягкий широкий бортик кровати, просто держа за талию и двигаясь механично. Если убрать редкую романтику, так между ними происходило всегда. Раньше Юнги всё устраивало — если расслабиться, это приятно, этот мужчина над ним всё ещё красив и интересен, не было глупостей и чувств, которые у Пак Чимина тоже в понятие «глупости» входили, всё было просто и по-взрослому, как казалось тогда Юнги. Он всегда считал себя выше глупых отношений с ошибками и моментами полного растворения, со взлётами и падениями, на деле же сам именно в таких и нуждался, потому что с Чимином их связывало только холодное ничего.        — Хён, — позвал осторожно, надеясь до последнего, что голос растворится в шуме воды.        — М-м?..        Они стояли под горячим душем, смывая с себя следы их короткого бесчувственного секса, изредка позволяя себе такие же короткие и бесчувственные касания, поцелуи.        — Зачем я тебе нужен?        Он поднял взгляд, в котором не было даже намёка на вопрос. Конечно же, он знал обо всех противоречиях.        — Мне хорошо с тобой, — «удобно» — хотелось произнести, но не было необходимости, потому что Юнги читал во взгляде. Юнги тоже в этих отношениях было удобно. Но не более. — Почему ты задаёшь такой вопрос?        «Потому что ты богатый и успешный, взрослый и состоятельный, а мне восемнадцать, я будущего своего не вижу дальше школы. Я потерянный и крошечный, как и большинство подростков. Так скажи, зачем я тебе такой сдался?»        — Я не понимаю, на чём всё это держится…        — Я больше не привлекаю тебя, Юнги-я? — руки на плечах, взгляд точно в душу. У Чимина страшный взгляд, потому что проницательный, потому что пронзал насквозь.        «Никогда не привлекал, если говорить о глубоких чувствах».        — Привлекаешь. Как раньше, — а как было раньше?        — В чём дело тогда?        Юнги знал, что он прекрасно все сомнения понимал, всё видел, но продолжал строить из себя слепого, потому что у всех поступков есть причины, у всяких действий есть катализаторы. У Чимина тоже внутри масса переживаний, но Юнги в ответ его понять не мог, и потому приходилось просто дожидаться, когда выплеснется наконец наружу, смоет их обоих напрочь.