12
24 сентября 2021 г., 14:17
Юнги ушёл из квартиры Хосока ранним утром, так и не сумев на ночь провалиться в глубокий сон. Он никогда не был склонен к самобичеванию, никогда не ругал себя за ошибки, но рано или поздно всё даёт сбой. Сейчас Юнги себя готов был сгрызть за то, что всё испортил. Ощущение, что ничего уже не наладится, преследовало призраком, пока он неуклюже пробирался по нечищеному с утра снегу. Прочь и как можно быстрее, просто убраться отсюда подальше, пока мыслями в маленькой уютной квартире, пока думать только и мог что об этом парне с печальной улыбкой, который, вероятно, так же не мог сомкнуть ночью глаз. Блёклые надежны осколками под ноги, Юнги не мог теперь и мечтать о своём маленьком шансе на чистое счастье. С Хосоком было слишком хорошо. Так хорошо не может быть вечность напролёт.
Юнги весь вчерашний день точно во сне, не взирая на неприятности, которыми всё началось и закончилось. Это всё равно было… иначе? Вчерашний день был свободен от сомнений, были просто чувства. Самый разные, яркие, лишь эмоции и ни секунды на самоуничтожение. Это освобождение тоже не могло захлестнуть на вечно. Всё слишком быстро вернулось на круги своя.
«У меня к тебе предложение».
Нельзя было сказать, что жизнь Юнги разрушал один единственный человек. Пак Чимин — лишь одно из препятствий на пути, лишь одна из проблем, которую, если разобраться, Юнги сам себе создал. Только мы виновники всех неприятностей наших жизней. Он в этом слишком сильно был убеждён для того, чтобы идти к Чимину домой без мыслей в голове, с одним лишь блёклым ожиданием. Что же принесёт с собой сегодняшний день…
— Ты рано, — он сказал, не оборачиваясь. Юнги прошёл в кухню, где пусто и холодно, как и ожидалось, с минуту смотрел ему в спину, пока Чимин неторопливо варил кофе. Он ещё в пижамных штанах и рубашке, отливавшей блеском, но уже умытый и причёсанный. Он словно не человек вовсе — настолько красивый и не живой как будто.
— Что ты хотел?
Сложно сказать, почему у Юнги так быстро создалась видимость их расставания. Возможно, виноват был Хосок, возможно, Юнги слишком просто всё для себя решил, забыв объясниться с Чимином. Он в ворохе собственных мыслей так сильно запутался, что не успел и подумать даже, просто отстранился, когда его рукой за талию к себе, когда последовала попытка поцеловать.
— Даже так… — тихо проговорил Чимин, повёл бровью, решая что-то, одному ему известное. Юнги у него в объятиях паршиво как никогда. — Голодный? — как ни в чём не бывало. Юнги смотрел на него, отошедшего, непонимающе. Чимин не собирался его отпускать.
— Нет, — соврал, потому что быть с ним долго сейчас никакого желания. — Что ты хотел?
Чимин опустился на высокий стул с чашкой кофе, сделал глоток, взглядом сканируя, призыва сесть напротив.
— Я подписываю контракт с хорошим журналом и летом лечу в Японию на пару месяцев.
— Поздравляю, — эта новость с его желанием сделать какое-то предложение никак не сопоставлялась, и Юнги начинал неприятно побаиваться того, что же на самом деле хотели ему сообщить.
— Моё мнение для них многое значит, я могу ставить условия и делать предложения… — он поставил на стол кружку в тишине, заставляя поморщиться от напряжения. — Я попросил у них стажировку. Для начинающего фотографа.
— Что?.. — Юнги опешил. Это не укладывалось в голове.
— Ты любишь фотографировать, я знаю, ты хочешь в этом деле развиваться. Ты можешь повременить с поступлением в университет, всё равно ведь не определился. Летом полетишь со мной в Японию, попробуешь себя в фотографии для журнала. Потом ещё что-нибудь для тебя найду. Я не обещаю работу, ты просто увидишь индустрию изнутри, сможешь посвятить себя фотографии, а потом уже… кто знает?
Юнги молчал. Молчал и переваривал всё услышанное. Это было слишком похоже на его мечту. Это было слишком заманчиво. Это было то, от чего он никак не мог отказаться. Предложение Чимина спасло бы от пугающего выбора университета и направления, ни одно из которых на самом деле не привлекало. Это был драгоценный шанс попробовать себя в деле, которое уже так давно навязчивой мыслью сидит в голове и не даёт покоя никак, упираясь неизбежно в желания родителей и необходимость получить эту пресловутую нормальную профессию. Юнги хотел бы прямо сейчас под землю провалиться, но только не делать этот выбор.
— Я не…
— Не можешь отказаться, — закончил за него Чимин, самодовольно усмехаясь.
— Я не хочу, — прошептал практически не слышно.
Я не хочу с тобой никуда ехать. Я не хочу зависеть от тебя. Я не хочу больше быть с тобой связанным.
— Я не могу, — позорно мямлил, пока лицо совсем жалкое, совсем напуганное. — Чимин, я… мне…
— Не думал, что ты вообще сможешь сомневаться, — он удивлённо качнул головой. — Что не так?
— Я не знаю… Мне нужно подумать, — он сорвался со стула, мечась рассеянно, стараясь просто не заплакать от напряжения. — Я пойду, — подошёл в последний момент, поцеловал быстро в щёку, точно пробуя на вкус ощущения, точно желая убедить себя, что больше это не приятно. — Пока.
Проводивший его взгляд действительно удивлённый. Такой неопределённый ответ был последним, что Чимин вообще мог ожидать.
***
— Доброе утро, — Юнги тихо, практически робко с порога, уже завидев на кухне фигуру отца. — Доброе, — с извечной улыбкой, — ты откуда? — для него уже так привычно, что сын без предупреждений часто уходил. — Ночевал у Чонгука, — он прошёл в кухню, усаживаясь напротив, забывая о голоде, хоть в желудке с утра абсолютно пусто. Сейчас только набор противоречий в голове и внезапно представившаяся возможность поделиться. — Как Джун? «Ты уже знаешь…» — чуть не вырвалось вместе со вздохом сожаления наперегонки. Юнги и этот инцидент никак не отпускал. — Сейчас в порядке. К нему приехала подруга из Сеула. — Та девчонка, которую он отбил у сестры? — усмехнулся отец. — Ага, — так оно по сути и было. Минджу была одноклассницей и близкой подругой старшей сестры Намджуна, такой, с которой целую жизнь рука об руку, с которой всё общее — от первых игрушек и до самых ярких переживаний. Намджун же просто всё это время за ними хвостиком, он долгие годы смешной и несуразный, а затем резко самый близкий, самый родной. — Вы с ним рядом будьте, жалко парня ведь, — друзья сына для Мин Юндже — точно дети родные, слишком долго эти мальчишки рядом. — Конечно, — точно клятва самому себе. Юнги только теперь опустил взгляд ниже, замечая, чем занимался на кухне отец. На столе мелкие металлические детали, на носу очку, сильно увеличивавшие прищуренные глаза, в тронутых морщинами и дрожью руках женские часы с потемневшим от времени серебряным корпусом. Юнги давно уже сбился со счёту, сколько раз отец брался за починку маминых наручных часов. Мысли цеплялись за эти детали, стремились ускользнуть, но один вопрос всё равно стоял в голове слишком явно. — Пап… какие надежды ты на меня возлагаешь? Юндже поднял взгляд на совершенно серьёзное лицо, хотел бы засмеяться, но сын вряд ли ждал такой реакции. — О чём ты говоришь? — У вас ведь есть какой-то образ в голове, какой-то идеал, которому я должен следовать. Каким я должен быть для вас с мамой? — Счастливым, — без каких-либо колебаний. У Юнги снова внутри треск. — Что за вопросы такие? — Я имею ввиду конкретно. Какого будущего вы для меня хотели бы? — Какое ты сам себе выберешь, — эта улыбка так и рвалась наружу. Слова сына, его глубинные мысли для Юндже такие по-детски трепетные, такие нежные, невинностью пронизанные насквозь. — Если я не пойду в университет… «Вот оно что», — во взгляде отца, но после вздоха совсем другое, совсем ломающее: — Если ты считаешь, что так тебе будет лучше. — Я хочу фотографировать, — без дыхания совершенно, как будто останавливался мир. — Ты ведь не детские утренники и свадьбы фотографировать хочешь, — Юндже сыну в глаза, серебряные часы на стол с тонким звуком, — в этом и проблема? — Думаю, да, — Юнги из тех, кто выберет жизнь без денег, но с искусством, он из тех, кто забьёт фотоплёнку непризнанным и своеобразным, отдаваясь идее и вдохновению. Это родителям слишком сложно понять. — Мы слишком разные, Юнги-я, — со вздохом проговорил, — мы с матерью никогда не сможем тебя понять, как бы мы не пытались. Нам важно, чтобы ты был здоров, чтобы имел дом, работу, семью, но кто мы такие, чтобы запрещать тебе жить по-своему? Юнги сильно как никогда хотелось сказать. Юнги был ближе, чем когда-либо, чтобы выдать то самое, страшное. То самое, после чего эта до абсурда слепая любовь к своему ребёнку пошатнётся. Юнги растворялся в глубокой благодарности к отцу за поддержку в абсолютно любых начинаниях, но уже в который раз понимал — давая сыну выбор, он заставлял принимать решения уже с ранних лет. Это делало сильнее, безусловно, но Юнги всякий раз от противоречий рвало. Он бы хотел сейчас рассказать о появившейся внезапно возможности, хотел бы услышать запрет и строгий наказ по поводу собственного будущего, Юнги так трусливо хотел, чтобы кто-нибудь решал за него, чтобы не было места переживаниям, но изменить что-нибудь уже просто не мог. Это было последнее, что решилось без его участия.***
Намджун словно возвращался в тот вечер, потому что счастье не могло продлиться вечно, потому что снова закономерно стало плохо. Они на балконе в больнице вдвоём, под вечерним ветром, оба лишь в куртках на плечах, со снегом на волосах и в глаза неприятной влагой. — Так почему уехала тогда? — несдержанно выпалил, потому что правда не понимал, потому что всё ещё так сложно принять. Они минутой ранее вспоминали, как хорошо было раньше, как хорошо было прямо сейчас, и Намджун теперь срывался на ней, ни в чём по сути не виноватой, потому что снова на смену спокойствию пришла боль. — Я задыхалась, — впервые так откровенно выдохнула она, глядя ему в глаза так пронзительно, — этот город, эти люди, всё это целиком удушало. — Я не понимаю… — она ведь любила свой дом, она ведь держала это место в сердце так трепетно. Что же произошло? — Ты и не сможешь понять, если до сих пор не испытал ничего подобного, — со слезами на глазах, потому что чувства, боль, всё через край. — Я люблю это место, это чувство в сердце. Но я хочу, чтобы оно оставалось лишь тёплым воспоминание, потому что я не могу и не хочу тут жить. Больше не могу, — выдохнула, собирая себя заново, — тут темно, душно, тесно. И это не в привычном понимании, просто… Здесь всё давит, всё угнетает. Я не знаю, как описать. — Я понимаю. То есть… Я вижу это в тебе, — признание для самого себя. Потому что давно уже замечал печальную улыбку. — Не думаю, что ты понимаешь, — снова этот болезненный изгиб губ, — тебе и не надо. Если ты счастлив здесь, всё в порядке. Но я не счастлив. Не счастлив без тебя. — Я знаю, ты не хочешь уезжать. И это не плохо. Хорошо даже! Я думаю, хорошо сохранять связь с домом. Но я не могу. Он в ответ только и мог молчать. Никаких слов не достанет, чтобы выплеснуть весь океан, что внутри бушевал, и всё равно что он буквально через край. — Я приезжаю только из-за родителей и тебя. Я никогда не вернусь сюда жить. По собственной воле. Так рушились последние блёклые надежды. Он умирал внутри прямо сейчас, а она никак не могла этого чувства понять. Ей ведь тоже больно, тоже тяжело, но он не мог толком описать, почему хотел бы удерживать её здесь насильно, почему готов был буквально в объятиях, не обращая внимания на крыльев трепетание. Намджуну слишком сложно выговорить одно короткое «люблю», а ей так сложно глаза открыть, чтобы за тоской по другу увидеть что-то яркое, пылающее. Во круг всё так же кружил снег.
