11
17 сентября 2021 г., 17:15
Намджун всё ещё не соображал, когда открывал глаза после очень долгого сна. Не было сил даже на удивление, не было и мгновения, чтобы вспомнить, что лицо её — было последним, что вообще мог увидеть Намджун. Наверно, будь он сейчас в нормальном состоянии, он бы обязательно вскрикнул, или же замер от шока, глядя на неё с возрастающим удивлением в глазах. Теперь же он просто пялился безэмоционально, скользил пустым взглядом по её бледной коже, по чуть румяным после улицы щекам, по круглым глазам в обрамлении не накрашенных ресниц, по чёрным волосам, отражавшим блеск солнца. Намджун всё ещё помнил их аромат.
А потом она запела. Совсем тихо, едва ли не шёпотом, запела эту простую, известную всем песенку.
— С днём рождения тебя…
Она сорвалась и засмеялась мягко, когда его брови надломились словно болезненно, и увлажнились глаза, потому что он действительно готов был сейчас заплакать. Она в чёрной облегающей кофточке с высоким горлом, от неё ещё веяло уличным холодом, словно только-только вошла в палату, скинула с головы свой очаровательный берет, пальто, чуть присыпанное снегом, и на постель уселась сразу же, в ожидании уставившись точно в лицо. Намджун протянул руку, чтобы поймать её тонкую ладонь. Она действительно была здесь прямо сейчас.
События до глубокого долгого сна размывались, воспоминания о них порождали головную боль. В мрачных отголосках собственный плач, таблетки на руках, таблетки на холодном полу. Он запомнил, как тряслись нещадно руки, как расплёскивалась вода, а изнутри со слезами лились страхи, одиночество грызло до боли, до крови, а вокруг так темно и страшно. Единственное, чего вспомнить никак не удавалось — как он мог решиться? Как это вообще произошло? Он с трудом оторвал взгляд от Минджу, чтобы наткнуться на взволнованные и счастливые лица, чтобы заметить на стене мерцание гирлянд, едва ли видимое при дневном свете. Он сжимал пальцы на её изящном запястье, ощущая прохладу её кожи, пока в лёгких свежесть зимнего утра и лёгкие нотки её горького парфюма. Как он мог лишить себя всего этого?
— Простите… — вырвалось само собой, потому что накрывал факт осознания — он всего этого не хотел. Никакие страдания не стоили того, чтобы потерять драгоценную возможность жить. Это всё ошибка. Жуткая ошибка.
— Нет, он ещё извиняется! — прыснул Юнги, как и всегда натягивая личину безразличия, на деле же от счастья изнутри дрожа — Намджун открыл глаза снова.
— Проснулся! — Чонгук подпрыгнул со стула, как только преодолел лёгкое оцепенение, и с криком, от которого все разом поморщились, подлетел к постели, обнимая.
Были объятия, были и слёзы, было нескладное пение, смех, восклицания, и это бесконечное «простите» звучало так часто, перекрываемое общим «всё в порядке». На соседней пустовавшей кровати дремал беспокойно отец, который глаз не смыкал вторые сутки, забывшись только лишь, когда стабилизировалось состояние сына. Намджун на него поглядывал часто, боясь потревожить шумом, но больше того боясь, как будет потом смотреть ему в глаза. Как он мог поступить так с ним? Как он мог так со всеми ними? Как он мог так с самим собой?
Собственный поступок окутан туманом, мысли того вечера забыты навсегда. Сейчас, видя всех этих людей рядом, ощущая наполнявшее палату тепло, обретя вновь возможность дышать, приходило осознание — такого лишаться нельзя. Никакая боль не может быть страшнее смерти, ничего не сможет оправдать такую потерю, как жизнь. Она драгоценная сама по себе, она важна просто тем, что есть. Другой такой уже не будет, как не будет ничего после смерти. Намджун улыбался друзьям, смеясь вместе с ними, не выпуская из рук своих руки Минджу, и изнутри полнился таким ярким счастьем — он получил драгоценный второй шанс.
***
Юнги вышел из больницы уже ближе к вечеру, когда на улице стемнело и вместе с ветром принесло холод, который привычно наступает после захода солнца. По телу разливалось самое настоящее облегчение, на сердце счастье, теплота. Юнги нравилось, как мало сейчас внутри переживаний, как сильно радость оттенила всё плохое. В этот день легче было дышать. Это чувство переполняло изнутри, лилось через край, сочась сквозь расслабленную полуулыбку, сквозь умиротворённые глаза. Юнги смотрел в сине-серое небо с вкраплениями розового, что только-только проводило яркое зимнее солнце за горизонт, и теперь зажигалось редкими звёздами. Это спокойствие, это счастье прямо сейчас наружу, оно окрыляло, оно вело вперёд. Ощущение того, что страшное миновало, что трагедии удалось избежать, удовольствие с каждым вздохом — Юнги радовался так искренне и так по-детски. Теперь и желание жить, теперь и умение видеть прекрасное. Теперь так красиво отбрасывал жёлтый мягкие свет уличный фонарь на стену дома, теперь снег на пышных лапах молодых елей такой воздушный и кристально чистый, теперь снежинки в воздухе такие изящные, они крутились мягко, касаясь асфальта крупными каплями. Юнги любил такую погоду, Юнги любил это время целиком. И то забытое чувство, что в памяти детское и непосредственное, теперь вновь рядом, вновь на сердце, потому что день этот целиком и полностью пришёл сейчас именно оттуда — из самого детства. Такой же тёплый. Юнги шёл по узкой тропинке к знакомому дому, уже сейчас замечая на скамейке его. На плечах чёрный пуховик огромных размеров, в котором он точно утопал. В раскрытом вороте тёмно-фиолетовая толстовка с выцветшими радужными шнурками — самая яркая его одежда на данный момент. Юнги подошёл, не находя больше сил давить счастливую улыбку дёснами, пока в ответ ему не менее счастливый взгляд. Он подцепил пальцами тугие шнурки, завязывая неумело бант, чтобы не позволять ветру терзать чужую шею, чтобы его смуглая кожа сохраняла тепло. Это было счастье, это было оно самое, ни с чем не спутать. Счастье — от осознания того, как и с кем ты провёл этот день, счастье — быть сейчас рядом именно с этим человеком и ни с кем другим, счастья — чувствовать его ладони у себя на талии, счастье — видеть его, просто видеть, растворяться в глазах, таять от звучания хриплого голоса. Счастье повсюду, счастье во всём. — Он в порядке? — тихо спросил. Юнги провёл с ним в переписке мучительные часы ожидания, Юнги ему буквально все свои чувства без утайки, Юнги с ним открытый и откровенный как ни с кем другим. — Да, — кивнул, — мы праздновали день рождения. В больничной палате, но… — запнулся, бега собственных мыслей пугаясь, — главное, что праздновали хоть как-нибудь. — Да, — с тяжёлым неожиданно вздохом. Его участливость Юнги всё ещё поражала. — Ты ещё пускаешь к себе бездомных детей? — Дай подумать… — протянул в шутку, а потом рассмеялся, стоило отхватить лёгкий толчок в плечо. — Что-то случилось? — Я не хочу идти домой, — Юнги нахмурился. Думать о доме практически мучительно. Там улыбка отца, которая до страшного шаткая, так косые взгляды матери, там стены давили и неприятно было существовать. Больше не приятно. Юнги перестал испытывать грусть годами ранее, когда раз и навсегда зачерствел. Ему просто не хотелось там быть. — Что-то случилось? — повторил настойчиво Хосок, притягивая его поближе за куртку. — Помимо того, что я тебе рассказывал? — да, Юнги ему и это выдал. Казалось, Юнги за недели переписки выдать успел абсолютно всё. — Ничего. — Ясно… Да, конечно. Идём. — Хосок, — Юнги позвал его, уже двинувшегося к подъезду, заставил обернуться, чтобы после короткого «А?» в губы мягко поцеловать. У Юнги высоких принципов не было никогда, подобного просто не могло остаться после года отношений с Пак Чимином, Хосок же просто слишком изранен душой для того, чтобы сейчас хоть в чем-нибудь сомневаться. Им обоим нельзя было лишать себя этих чувств. — Голодный? — Хосок спросил уже в квартире, проходя сразу на кухню, включая электрический чайник. — Нет, замёрз только. Можно чай? — Конечно. — И свет включить, — засмеялся, застревая в дверном проёме, — я тут не настолько частый гость, чтобы ориентироваться в темноте как ты. Хосок хмыкнул тихо, щёлкая кнопкой, для самого себя замечая, что порой действительно мог находиться к своей квартире без света. В крошечной кухне тепло и уютно, пахло сушёной мятой, которая листьями в горячем чае. Юнги смотрел задумчиво себе в кружку, пока в эту же секунду не отрывали взгляд от него самого. Хосок даже не скрывал своей улыбки. — Это о Чимине? — спросил он, когда взгляд с лица скатился по изгибу шеи, зацепился за надпись на оголившемся слегка плече. — Нет, — Юнги качнул головой, сразу же понимая, что речь шла о татуировке «First love», появившейся на коже годом ранее. — Это обо мне, — он загадочно усмехнулся. Изящные буквы на коже появились вместе с Пак Чимином, но ему никогда не принадлежали. — Я набил её на эмоциях, когда мы впервые сильно поругались. Пару месяцев ещё только встречались, и я, конечно, знал, что это не конец, я его правда любил. Просто решил, что я не заслуживаю такого отношения к себе, я должен любить себя и не позволять меня унижать. На самом деле, звучало это романтичнее, чем было на самом деле. Юнги действительно делал первое и единственное пока тату спонтанно, в сердцах, имея лишь задумку. Но со временем фраза на коже наполнилась смыслом, настоящими чувствами. Юнги смотрел на неё, всякий раз укрепляясь в собственных обещаниях. Это странным образом помогало. — Ты точно в порядке? — чуть позже спросил Хосок, с тревогой замечая, как часто Юнги уходил в себя. — Да, просто… Я только сейчас начинаю осознавать, что произошло, — это яркое счастье медленно утихало, а взамен снова возвращались мысли. — Просто… Намджун. Он действительно… Хосок мрачнел на глазах. — Если бы его на самом деле не стало, — страшно подумать. — Не думай, — как будто мысли читал. Он такой серьёзный и печальный прямо сейчас. — Просто не думай об этом. — Хосок, — позвал после паузы, увидел столько неописуемого сострадания в этих глазах, — почему ты одинок? — ты ведь такой хороший человек. — Сейчас мне никто не нужен, — ровным голосом, как будто совсем не больно. — Тогда почему я здесь? — Возможно, никто не нужен был последние пару лет, — поправка. Он сам уже в этих поправках запутался. — Всё ещё тоскуешь по бывшей? — По бывшему… да, — он сжимал зубы до скрипа, прогоняя эти мысли. — А, — Юнги глубокомысленно заключил, как будто они не целовались минутами ранее, как будто ему всё ещё нужно было уточнять, имело ли их общение продолжение. — Не хочу об этом, — поспешно прервал, неловко ёрзая на стуле. — Мы можем посмотреть фильм. Хочешь? — Можем просто посмотреть телек, — предложил Юнги, — чтобы не грузиться. — Хорошо. Я найду тебе одежду. И вот Юнги снова у него дома в его одежде, сидел на его диване под тёмным пледом, смотрел на него искоса, такого же расслабленного и домашнего. Комнату освещал только лишь экран телевизора, кажется, Хосок и правда любил в своём жилище полумрак. Юнги не мог смотреть телевизор сейчас, потому что слишком хорошо помнил о том, что они целовались, слишком хорошо помнил это тепло, это ни с чем не сравнимое удовольствие. Юнги слишком привык, что за поцелуями что-то следует, Юнги для Хосока, возможно, слишком раскрепощенный. Юнги, возможно, ошибался, когда считал, что чувства свои можно топить в телесной близости. Он сидел достаточно близко для того, чтобы уложить свою уже практически чесавшуюся ладонь Хосоку на колено. Чтобы чуть сжать под его пристальным взглядом, а затем потянуться за поцелуем. Юнги прикусил его губу, проскользнул языком в рот быстро, практически по-свойски, пока ладонь на горячей шее. Хосок возбуждался моментально, вспыхивал точно по щелчку. Улыбку давить не доставало сил, когда его грудь так высоко и часто вздымалась, когда сбивалось быстро горячее дыхание, а руки держали за плечи мягко, практически трепетно. Юнги нравилось, как быстро он в этих ощущениях растворялся, как быстро наступало забытьё. Юнги ведь не виноват в том, что привык уже к совсем другому, что не видел ничего постыдного в движении собственных рук. Он в первые же минуты уже у Хосока на коленях, с губ поцелуями спустился к шее, вылизывая влажно, всасывая кожу до отметин. От Хосока, откинувшегося назад в ощущениях, кружилась предательски голова. Юнги не мог ожидать последовавшей реакции, не мог и подумать, что его оттолкнут, когда сжимал пальцы на члене сквозь грубую ткань штанов. — Чёрт, что ты… — он едва не упал на пол, когда Хосок отбросил слишком резко чужую руку, заставляя отстраниться от себя. А взгляд почти испуганный. — Ты чего? — Прости, — бросил потерянно, дыша всё так же тяжело, вжимаясь в спинку дивана, точно хотел быть как можно дальше. Юнги уставился непонимающе, в глазах замечая что-то новое, что-то, не виденное ещё никогда. — Мне не стоило, — а самому обидно до ужаса. Потому что всё испортил, потому что упускать именно его так мучительно не хотелось. — Я могу уйти. — Уже поздно, — констатировал сконфуженно, — можешь остаться в спальне. Настолько паршиво Юнги не чувствовал себя уже очень давно.
