19
10 ноября 2021 г., 13:32
Когда Юнги слышал, что наступление нового года приносит обновление, он и представить себе не мог, что именно может ощутить. Это казалось просто красивыми словами. Теперь Юнги так не считал. Теперь Юнги ходил всегда со странным вдохновением на душе, едва ли не порхал. Теперь Юнги как по щелчку пальцев словно совсем другой человек, который неожиданно лёгкий, счастливый, солнечный. Это Хосок каким-то образом затмевал собой абсолютно всё.
После того дня, той ночи всё словно преобразилось разом. Юнги дышалось легче, жилось свободнее, Юнги целый мир по колено теперь. Он замечал за собой изо дня в день, что отрывался от страха, что заполнялась пустота внутри, а всякая боязнь перед будущим улетучивалась — неизвестно что там ждёт, неизвестно чем оно обернётся, но Юнги справится точно. Ведь Хосок так сказал.
В тот февральский день Юнги шёл от его дома с одним только намерением, с одной единственной целью. Решение было только одно. Юнги уходил из квартиры, где безгранично тепло, чтобы вернуться туда снова — окончательно и навсегда. Вечера в морозном феврале всё светлее, но только солнце в последних холодах окрашивало горизонт в ярко-алый, как в знакомом огне загорался свет. Хосок больше не грелся только лишь голубоватым экраном телевизора, Хосок больше не искал возможностей выпасть из реальности. Юнги видел в этом осознании слишком много счастья для самого себя.
***
— Я с тобой не поеду. Звон в ушах, сердце без движения, страшно за себя, страшно от самого себя. Юнги решимостью своей перекрывал все чувства. — Точно решил? — Чимин такой спокойный. Чимин такой всегда, и это жутко. Чимин всегда страшно ровный, всегда пугающе холодный. — Да, — без колебаний. Больше не было никаких сомнений. — Хорошо, — он так легко пожал плечами, так тихо проговорил. Лицо совсем не читаемое, но в прикованном плотно взгляде что-то неописуемое, что-то опасное. Юнги по беспечности своей теперь всего этого просто не замечал. — Ну тогда я… пойду. До скорого? — он давил в себе улыбку, что так и рвалась наружу, так и кривила губы словно нарочно. Юнги счастливый как никогда, у него с плеч в момент такой тяжёлый груз. — До скорого… Юнги развернулся к нему спиной резко и быстрым шагом прочь. Покончено. Покончено навсегда. Юнги уверен был, что от облегчения взлетит.***
— Что с тобой? — привычно печально улыбнулся Тэхён, чуть склонив голову набок. — Что? — беззаботно спросил Юнги, не переставая при этом улыбаться. — Ты светишься весь, — пожал плечами, прислушиваясь к звонкому хрусту снега под ногами. — Я полностью свободен. — О чём это ты? — Я сказал Чимину, что не поеду с ним. — И что он? — Он даже не сказал мне ничего, я просто ушёл, — Юнги не боялся больше, он просто оставил позади, ни о чём не заботясь, ни о чём не переживая. — Он не пытался тебя остановить? — осторожно спрашивал Тэхён, на самом деле волнением за друга изнутри наполняясь. Юнги в его словах слышал обыкновенный пессимизм. — Нет, видимо просто смирился. Или давно уже понял, что я не хочу. — А ты действительно не хочешь? — Да, я всё решил, — Юнги отмахивался от его сомнений, не желая забивать себе голову лишний раз, — есть в жизни что-то важнее карьеры… — Вы расстались? — Мы не говорили об этом, но, я думаю, это и так понятно. Всё кончено, — и столько лёгкости в этих словах, просто не описать. Столько же в них и яркого счастья, потому что теперь можно было с уверенностью сказать: — теперь только Хосок. Тэхён усмехнулся тепло и так по-доброму, подцепил ладонь Юнги, чуть покрасневшую от холода и сунул к себе карман пальто, сжимать при этом не прекращая. Хосок заслуживал счастья. Это Тэхён про себя повторял не раз, пряча свои мало кого интересовавшие чувства. — Ты заслуживаешь счастья, — это Тэхён вслух говорил, друга своего драгоценного подбадривая, радуясь за него так искренне. Тэхён ведь те же тёплые чувства за самого себя ощутить не мог, одно только и оставалось, что наполняться счастьем за близкого, радоваться, что для Юнги всё закончилось хорошо. Не знать, что ничего ещё не закончилось.***
Юнги ощущал лёгкость, пока шёл летучей походкой домой. Казалось, ещё немного и сможет взлететь, потому что балласт в виде Пак Чимина окончательно сброшен, потому что на коже, в воспоминаниях всё ещё ярко горели прикосновения любимых рук. Это было ощущение свободы, лёгкости, полёта, что уж там. Это было то самое, чего так мучительно долго не хватало. Юнги ворвался в квартиру абсолютно счастливый и уверенный точно, что день этот лучше уже быть не может. В этом он не ошибся. — Принял решение? — едкий голос, едкая интонация, вопрос простой, но мать вкладывала в него нечто большее. — Что? — беззаботно спросил Юнги, не имея сил даже на то, чтобы стереть с лица свою глупую и жутко неуместную сейчас улыбку. — Соглашаешься на стажировку с Пак Чимином? — от звука его имени передёргивало, сразу же желание заткнуть уши и не слушать дальше. — Нет, — легко отмахнулся, потому что буквально сегодня поставил точку. Никакого больше Пак Чимина. — Хорошо подумал? — в голосе так явно подвох. Она спрашивала не просто так. Юнги остановился, вглядываясь в её глаз, сочившиеся злобой. Злобой привычной, но приправленной чем-то большим, чем-то непонятным. — Я не хочу иметь с ним дела, — Юнги мог только предполагать, знала ли мать об их отношения, может быть, догадывалась, может быть, просто чувствовала. — Не хочешь, значит? — она точно готова была наброситься на него прямо сейчас. Лицо жуткое, красное, она словно вот-вот взорвётся. Юнги опустил взгляд, замечая, что руки её сложены за спиной. Испуг сам собой рождался, но мысль одна всё равно успокаивала. Это ведь мама. — Ты примешь его предложение. — Да что ты… Он не договорил, потому что в лицо резко бросили. Плотные листы глянцевой бумаги разлетелись по полу, оцарапав слегла кожу, ударив в глаза цветными пятнами. Юнги зажмурился, отшатываясь от неё, но не находя в себе сил на ругань. Он словно тогда уже подозревал. — Ты примешь его предложение, потому что в случае отказа он отправит эти фотографии начальству твоего отца. Юнги упал на колени камнем, пальцами бумаги касаясь, боясь взять в руки. Глаза едва фокусировались, и он и так отчётливо видел, что это были за фотографии. Он голый, он на постели, он в наручниках, он в кружевной белье, в чулках, он с завязанными глазами, с цепью на шее, с ошейником, он с анальной пробкой в заднице, он на члене Пак Чимина. Звон в ушах. В мыслях сразу же тот день. Один единственный день, когда оба пьяные и горячие. Когда в голове ещё никаких мыслей и обид, ничего плохого. Только у Юнги. Чимин фотографировал тогда просто на свой телефон, просто для личной коллекции, потому что парень по его словам «головокружительно красивый», потому что все эти вещи из верхнего ящика комода на нём смотрели одна лучше другой. Юнги пьян, Юнги курил что-то в тот вечер, Юнги молодой и беспечный в конце концов. Потому и позировал беззаботно, даже не задумываясь о том, к чему могут привести личные интимные фото на чужом телефоне. А на утро забыл и больше не думал никогда. До этой секунды. — Но я… — слёзы так и хлынули от страха, от безысходности, просто от осознания, — я только что, — он вздрагивал всем телом в своём глубоком потрясении, зажимал ладонью рот, потому что хотелось кричать, — я только что ему отказал. Пак Чимин действовал грязно. Уязвлённый, брошенный, он не удосужился донести Юнги о последствиях его отказа, решив, очевидно, сразу же воплотить задуманное в жизнь. — Значит, эти фото уже в кабинете Кана, — произнесла мать, даже голосом указывая, что уходила прямо сейчас в себя. От отвращения. Это тот самый Кан. Тот самый друг семьи, который начальник отца. Юнги от ужаса не мог дышать.
