SwapFell: Ангелы смерти

      — Ты снова вернешься сегодня поздно?       — Я не знаю. У нас ещё много работы. Если повезёт, то, быть может, вернусь к полуночи. Не ждите меня, ложитесь спать.       Отец покрепче застегнул железные перчатки, поднялся со стула, бегло осмотрел свою тёмную гвардейскую броню, желая убедиться в отсутствии всяческих изъянов в экипировке. Отполированные доспехи сидели прочно, как и полагалось по уставу. В нынешние времена было бы большой глупостью пренебречь такой важной мелочью, когда в схватку ввязывались почти каждый день. Каждый гвардеец должен был быть практически неуязвим. Насколько это возможно. И, разумеется, совершенно бесстрашен. Без последнего никто не продержался бы в рядах королевской Гвардии и нескольких дней. Жестокому порядку требовались железные сердца и покорные души. Её отец принадлежал к числу таких. И она всегда гордилась этим.       Взяв под руку увесистый шлем с белоснежным гребнем, он поправил чёрную повязку на искалеченном глазу и бросил безучастный взгляд в зеркало, словно смотря не на себя, а на пустующую стену. Андайн с томительный молчанием наблюдала за ним, мать стояла за её спиной, мягко опустив ладони на плечи дочери. Она смотрела на супруга с тенью печальной улыбки, и в его лице отражалось нечто печальное, но и напряженное вместе с тем. Он подошёл к ним, постукивая броней, остановился, и некоторое время всматривался в взволнованное лицо дочери, подбирая нужные слова или погружаясь в мысли. Отец знал, что каждый день может стать последним. Каждая служба способна оборваться острым железом, обагрившемся в его собственной крови. Но Кая знала об этом уже давно. А для Андайн было рано раскрывать эту трагическую сторону. Возможно, она догадывалось об этом и сама. Леон не знал этого. В любом случае, не стоило лишний раз напоминать о страшном, когда каждый день его и так хватало сполна. Нет, они не заслужили такой участи. Никто не заслужил.       — Я вернусь затемно. — повторил он как можно спокойнее. — Не скучайте, завтра меня подменят на один день, и я смогу остаться дома... — он улыбнулся, будучи и сам рад этой хорошей, пусть и уже известной самому себе, вести.       Андайн захотелось обнять его, прижаться, пусть и к этой холодной жёсткой броне, но это неважно. Ей просто хотелось быть рядом с отцом, которого она видела всё реже и реже. Это чувство, удивительно сильное и жгучее, запылало в её душе, заставляя едва ли не броситься вперёд, чтобы не позволить ему уйти, не отпустить от себя отца, удержать его хоть ещё на пару минут, прежде чем увидеть вновь только с рассветом нового дня.       Но резкий стук в дверь оборвал всё. Родители в изумлении повернулись в сторону выхода. Стук немедленно повторился, но уже куда грубее и настойчивей. Он был такой тяжёлый, что дверь затрещала на петлях, будто по ней били не кулаком, а настоящим молотом.       — Открывай, Леон! Мы все пришли поговорить с тобой, как простые горожане с королевским гвардейцем! — раздался рычащий бас с улицы и стук повторился вновь.       — Что вам нужно? — громко спросил отец, напрягаясь в лице, и осторожно подступая к двери. — У меня нет времени на незваных гостей!       — А мы здесь и не ради твоего гостеприимства! — послышался в ответ другой, более высокий, но не менее разъярённый голос. — Мы пришли, чтобы свершить правосудие! Ты слышишь? Это насчёт вашего вчерашнего преступления, Леон!       — Я ничего не знаю про "вчерашнее"! — резко и озлобленно воскликнул отец, замерев всего в двух шагах от двери. — Вчера я нёс часовую службу на границе с Руинами, и понятия не имею о чём вы говорите!       — Он лжёт! — взвизгнул третий голос, принадлежащий Накарату. — Все гвардейцы собрались с округи, чтобы прикончить несчастного Эвеля! Они... они схватили его на улице, без всякого суда оттащили на главную площадь... и... и обезглавили! Я видел это сам.... Боже, они просто отсекли ему голову!       — И как ты объяснишь? Ты же гвардеец, ты замешан в этом с головой, как и твои приятели! — вновь взревел первый. — Эвель был нашим хорошим другом, и если хочешь знать, он был самым безобидным монстров во всём Сноудине! Какое право вы имели так запросто убить его? Если бы только был созван суд, клянусь, мы все сами ручались бы за него головой!       — Гвардейцы никого не казнят без суда и следствия. Это преступное заблуждение. — процедил Леон и в его руках вспыхнуло синее копьё, озарив комнату дрожащим светом. — А теперь, убирайтесь сейчас же или пожалеете!       — Чёрт бы тебя побрал... Если вы понимаете только язык меча и кулака, то и мы тогда поговорим на нём! — с ненавистью отозвался Накарат. — Ломай!       В следующий миг дверь содрогнулась под натиском мощного удара. Отец отшагнул назад, поднимая оружие для атаки, и через плечо обернулся к супруге и дочери, в ужасе застывшим посреди комнаты.       — Идите на второй этаж! Запритесь там и не высовывайтесь! Я разберусь с ними!       — Но Леон, я могу помочь... — слабо воскликнула мать, но отец только упреждающе вытянул руку, не подпуская её ни на шаг ближе.       — Кая, уходите сейчас же! Я королевский стражник, и это моя забота!       Она послушно схватила Андайн за руку и помчалась вместе с ней в верхнюю комнату. В дверь продолжал сыпаться град ударов, отец твёрдо стоял подле неё, готовый вонзить синее копьё в грудь первому, кто посмеет ворваться в его дом. Миновав лестницу, мать пропустила девочку в её комнату, вбежала следом и захлопнула дверь, торопливо задвинув щеколду. Андайн в растерянности отошла назад, не понимая, что происходит. Кая обернулась к дочери и та с испугом увидела, как зрачки в её глазах вытянулись в дрожащую чёрную струнку. Мать что-то машинально шептала, но Андайн не могла уловить ни единого слова.       Внизу раздался жуткий треск — дверь вышибли с петель, а затем разъяренные крики, ругань и топот заполонили всё вокруг. Кая метнулась в дочери, припав на колени, она прижала дитя к себе, стискивая её в крепких и дрожащих объятиях. Андайн почти не могла пошевелиться, но страх заставлял вслушиваться. Вслушиваться в звуки, что отчётливо доносились снизу. Вот раздался жалобный вопль и глухой удар — пала первая жертва ожесточённой драки. Крики незнакомцев оборвались на мгновение, а затем раздались вновь, вместе с вспыхнувшим в них неукротимым пламенем ярости.       — О Боже, кровь... кровь! — вскричал Накарат. — Ты убил его! Убил!       — Назад! — ледяным голосом отчеканил гвардеец. — Или следующий сдохнет ещё быстрее!       — Бей его! — вскрикнул первый, боль проскользнула в его голосе. — Это всего лишь один жалкий стражник! Навались!       Отец воскликнул что-то в ответ, но голос его резко оборвался. Раздался ещё один удар. Короткий и надрывистый вопль первого. А следом загремел металл, удары, визги и брань на какой-то миг смешались во что-то чудовищное и невообразимое. Затем вновь зазвенела броня. И послышался ещё один, последний, душераздирающий крик. Сердце Андайн в ужасе замерло — она узнала отца. Голоса притихли, но удары продолжали сыпаться без остановки. Сталь скрежетала, ломалась вдребезги броня, но Леон уже не мог... Девочка стиснула зубы, невиданная злость захлестнула её изнутри. Она рванулась из всех сил, готовая броситься вниз и своими руками разорвать в клочья всех, кого не успело сразить копьё отца. Мать, едва не выпустив дочь, только крепче обняла её, судорожно и торопливо причитая шёпотом:       — Всё хорошо, Андайн... всё хорошо... он в порядке, не бойся... он в порядке, Анди, только не бойся...       — Папа! — в слезах воскликнула девочка, готовая биться и царапаться, лишь бы помочь отцу. Но именно сейчас на лестнице раздались шаги. Они шли наверх.       Кая вскочила на ноги, выпустив дочь из объятий, и машинально взглянула на запертую дверь, к которой уже приближались монстры. И всего одна-единственная слабая, ничтожная щеколда преграждала им путь в комнату, защищая от слепой ярости и неизбежной гибели. Мать бросилась к окну и распахнула настежь ставни, позволив морозному и снежному ветру ворваться в комнату. Бросив короткий взгляд вниз, она обернулась к Андайн и воскликнула:       — Они идут сюда! Они сломают эту дверь очень быстро! Анди, быстрее, выбирайся через окно, спускайся вниз и беги прочь отсюда!       Малёк не тронулась с места, но во взгляде матери было столько ужаса, что она не выдержала. Девочка бросилась к подоконнику, вскочила на него и выглянула на улицу. Покатая и оледеневшая крыша была отличным спуском до самой земли, погруженной в глубокий снег. Она уже делала так раньше. Не только ради забавы, и ещё никогда для такого отчаянного бегства. Мать с трудом улыбнулась, внушая мнимое спокойствие дочери, поддержала её за руку, помогая осторожно выбраться на карниз, когда дверь в комнату с треском распахнулась от громового удара.       — Вот и вся остальная семейка! — вскричал Накарат, первым ворвавшись за порог. — Избавимся и от них!       — Беги! — в исступленном ужасе вскрикнула мать, загораживая окно, от разъяренных монстров.       Андайн хотела ворваться обратно в комнату, но руки соскользнули с обледеневшего карниза и она вмиг слетела в глубокий сугроб. Второпях поднявшись на ноги, девочка подняла испуганный взгляд к распахнутому окну, которое всё ещё преграждала мать. Мгновение и синее острие пронзило её тело убийственным ударом, разрывая насквозь плоть. Кровь брызнула на лёд, алыми струйками стекая по крыше. Без единого вскрика Кая рухнула на пол комнаты, а в окне показался рослая тёмная фигура, держащая в руках, как дьявольскую издёвку, окровавленное отцовское копьё. Убийца взглянул на девочку, замершую внизу, медленно протянул руку к ней, и только тогда что-то дёрнулось внутри Андайн, и малёк бросилась бежать прочь.       С трудом добралась через глубокий снег до изгороди, с отчаянным усилием подтянулась вверх и перемахнула через забор. Выбравшись с заднего двора, она помчалась мимо входа в дом, где пока было пусто, надеясь, что никто не успеет заметить её там. Краем глаза, она увидела, как что-то яркое мелькнула в окне, и это заставило её остановиться. Взглянув сквозь запертые ставни, Андайн увидела огонь, посланный в драке одним из монстров. Красное пламя охватывало лестницу, его языки расползались по полу и уже жадно протягивались к бездыханному телу отца. И так странно, но гулкий шум и барабанный треск пылающего жара казался сейчас единственным живым звуком, доносящимся из разбитого дома.       С трудом Андайн оторвалась от этого завораживающей, но страшной пляски пламени, торопливо пробираясь дальше вдоль стены. Когда она наконец поравнялась с крыльцом, в душе слабо зашевелилось обманчивое чувство, что опасность уже миновала.       — Я нашёл девчонку! — вдруг возопил Накарат, вынырнув из-за разбитой двери. — Хватайте её! Это дочь того проклятого стражника, что убил Эвеля!       Монстры, находившиеся поблизости, все, как один, уперлись взглядом в Андайн. Кто-то, повинуясь зову, подался вперёд, намереваясь в самом деле схватить девочка. И, как только она со страхом попятилась, несколько словно сорвались с цепи, и помчались к ней. Андайн вскрикнула и бросилась бежать без оглядки по заснеженной улице. Ветер бил в лицо, колючий снег забивался в глаза, а холод резал голую кожу на её ногах. Глухой топот и короткие выкрики позади становились всё ближе и ближе. Казалось, что ещё чуть-чуть и они схватят её, вцепятся в спину и раздерут, раздерут на части...       — Андайн? Что ты здесь делаешь?       Она и заметила, как едва не врезалась в кого-то на всём бегу. Сильная рука вовремя остановила её, растерянные взгляды столкнулись и девочка сразу узнала Бальго. Это был старый пёс-отшельник, проживающий в своём маленьком домике на окраине Сноудина. Из всех старших монстров, что она знала в городе, Бальго был её самым верным товарищем и часто любил поболтать о всяком, рассказывая множество интересных историй. Обычно полные веселья и озорства, его глаза сейчас выглядели совершенно обеспокоенными. В них читался немой испуг. Пёс мягко держал её за плечи, вглядываясь в заплаканное лицо малька, и пытаясь судорожно понять, что же происходит.       — Андайн... — повторил он. — Что случилось? Почему... почему ты... — в его глазах промелькнуло смутное, но тревожное осознание. — И где твои родители?       — Бальго, они идут за мной! — чуть слышно отозвалась девочка, прижимаясь к его груди. — Они... они... пришли к нам домой... и... и... — слова застревали в её горле, но пёс, не растерявший гвардейской интуиции, прекрасно понял её и так.       — Значит, те рыщут по твою душу. — с серьёзностью ответил он, заметив в спешке приближающихся монстров. — Не бойся, малёк, я отобью у них желание гоняться за тобой. — он взглянул ей в глаза и подмигнул, будто забывая о угрозе. — Беги в Вотерфолл, там найдется множество закутков, где ты сможешь укрыться на время! И не один зоркий глаз не отыщет тебя там! Ну же... — он торопливо обнял её в ответ, краем глаза зорко следя за преследователями. — времени у тебя немного...       — Эй, старик! — послышался в метели крик одного из преследующих. — Не отпускай, слышишь?! Эта девчонка нам нужна!       Пёс насмешливо повёл ухом и прищурился, будто услышал нелепую шутку.       — Ни за что! — шепнул он Андайн и махнул лапой в сторону границы города. — А теперь — беги! Беги и не оглядывайся!       — Бальго! — воскликнула девочка, не желая отпускать друга, но тот, злобно зарычав, с удивительной резвостью и прытью, уже бросился наперерез её преследователям.       И едва только Андайн успела пробежать десяток шагов, как до неё донесся яростный клич старого гвардейца, разрывающий перепуганные крики своих соперников. Бальго вступил в неравный, но ожесточенный бой. А затем всё помутнело, смешалось и оборвалось, резко исчезнув во внезапно нахлынувшей темноте.       В темноте комнаты, где она пробудилась от тяжёлого сна.

***

      Некоторое время она слепо озиралась по сторонам, всё ещё приходя в себя. Знакомые и до ужаса живые воспоминания теперь медленно проваливались обратно в морок памяти, забирая с собой и чувства, и краски пережитого когда-то наяву. Андайн взглянула наверх и, к собственному облегчению, увидела уже привычные часы, горящие зелёные стрелки которых едва слышно двигались вдоль чёрного циферблата. Она протянула руку, нащупала выключатель, и зажгла настенный светильник. Слабый белый свет, пробивающийся из-под матового плафона, бросил блеклую тень на комнату, смутно отражаясь в металлических стенах. Было совсем тихо. Спокойно. И никого, кроме неё одной.       Но сон сняло, как рукой. Андайн со вздохом поднялась на ноги и накинула на плечи уже привычный белый лабораторный халат с вышитым красным контуром эмблемы Дельта на груди. Он был точь-в-точь, как у Гастера, только гораздо меньше, хоть он и всё ещё был для неё великоват. Рукава приходилось постоянно закатывать, воротник сбивался, а вкупе с её полусонным видом, всё, наверное, выглядело до крайней степени забавно. Но только со стороны.       Она подошла к умывальнику, чтобы плеснуть немного холодной воды на лицо и собраться с мыслями. Неоновая лампа с жужжанием озарила её резким синеватым свечением, щипавшим спросонок глаза. Она открыла кран, и подставила сомкнутые ладони под шипящую струю. Девушка поднесла их к лицу, но остановилось, задумчиво глядя, как вода ускользает между дрожащих пальцев. Тень кошмара была ещё слишком жива, притаившись где-то за её спиной. Андайн старалась не думать об этом, а вместе с тем к ней вновь закрадывалось сомнение. Быть может, дело уже не столько во сне, сколько в самой реальности?       Сколько времени уже прошло в этих стенах? Сколько ночей, спокойных и тревожных, пролетело в этой комнате? Эта нынешняя жизнь и сама была сродни некому сну. Все дни слились в нечто однообразное и рутинное, невзирая на всё, что за ними теперь стояло. Но теперь они пролетали уже не так, как прежде.       Каждый новый раз, каждое утро она отправлялась следом за Гастером, поднималась вместе с ним на втором лифте и оставалась ждать в коридоре, пока ученый оставлял её и удалялся для работы. Андайн, при всём имеющемся соблазне, не могла даже краем глаза взглянуть на ход экспериментов. Впрочем, ей пришлось вдоволь насмотреться на их некоторые последствия.       Три или четыре раза в день она спускалась в холодное хранилище, где Гастер разместил "исследовательский материал" и каждый раз поднималась к нему с новым мертвецом. Отвращение к этой части процесса исчезло в первый же день, как только ученый немногословно возвратил ей "остатки, годившиеся только в печь". Закончив опыты, он выкатывал койку с телом из своего рабочего кабинета и коротко приказывал сжечь всё, а затем вернуться уже с новым "экземпляром".       Чудовищное багровое месиво, плотно завёрнутое в маслянистую полупрозрачную плёнку, перепачканную свежей кровью, всё это Андайн пришлось наблюдать в обыденном порядке вещей. Это и были те самые "остатки", оставленные трудами Гастера. Его подопечная с трудом могла идти, толкая перед собой нагруженную койку, с усилием удерживаясь от обморока. Колёса противно скрипели о пол, железная кровать всё время покачивалась, отчего в неярком свете казалось, что окровавленный монстр шевелится в безмолвных мучениях. Несколько раз Андайн в ужасе отстранялась прочь, готовая к паническому бегству, но всё же, с течением времени, это постепенно перестало вызывать у неё животрепещущий страх. Она привыкла к такому. И ещё не к самому наихудшему.       В сумраке хранилища, у самых печей, ей вновь приходилось превозмогать себя, прежде чем притронуться к изувеченному созданию, взяться и переложить его в жерло печи. И ещё раз. И ещё. Снова и снова. Она всё меньше боялась, но всё больше ненавидела, ненавидела прикоснуться опять хоть одним пальцем к тому, что никак не могло быть когда-то живым монстром, кем-то, подобным ей. И только пламя, да, только безжалостный огонь, сжирающий их останки за плотно захлопнутым люком, Андайн по-настоящему любила. Всякий раз, когда чугунная дверь с грохотом прижималась к стене, и её дрожащая рука с силой вдавливала кнопку зажигания, она чувствовала настоящее облегчение. Слыша, как вой наполняет раскаленное горнило, она представляла себе пылающее чудовище, от которого уже не останется ничего, кроме горстки пепла. Всего на пару минут, прежде чем отправится наверх с новым мертвецом, она научилась дышать свободнее, дышать с улыбкой, пока звериный голос пламени ласкал её слух.       Но чудовища сопротивлялись, желая того или нет, мёртвые ещё пытались ужасом завладеть ею, подчинить, обезоружить. Однажды плёночная упаковка оказалась закрытой недостаточно хорошо, и когда Андайн пыталась переложить очередные останки в печь, то под её руками раздался неожиданный треск, а следом и глухой удар о пол. Она взглянула вниз и в глазах на мгновение всё помутилось от представшего зрелища. У её ног лежала голова. Одна голова и ничего больше, кроме размашистых брызг крови вокруг. Навострив уши, кроличья голова смотрела куда вдаль, в её черных остекленевших глазах не было ничего живого, но они взглянули прямо сквозь неё. Взглянули? Но этого не могло быть. Андайн поняла, что на сей раз поддаётся ужасу, поэтому она зажмурилась, осторожно опустилась на колени и с трудом нашарила безжизненную голову.       По телу пробежала жгучая дрожь, как только пальцы её прикоснулись к чему-то мягкому, влажному, и, почему-то тёплому... Она стиснула зубы, заставив себя вцепиться в это как можно крепче, а затем резко поднялась, и, позволив лишь чуть-чуть приоткрыть глаза, швырнула голову в печь и всем телом навалилась на люк, наглухо захлопнув его. Зажигание... и всё прошло, шум пламени вновь успокаивал её, позволив выдохнуть спершийся в лёгких воздух. Сердце застучало ровнее. Кошмар оборвался, как настоящий сон.       Но в настоящих снах нечасто видела в них картины собственной повседневности, сколь ужасающи они ни были. Всё чаще и чаще выходило так, что в жаре печи пылали и её дурные чувства, пережитые здесь и сейчас. Андайн училась всё меньше и меньше относится с пристрастием к этому, чаще размышляя о том, что будет дальше. Мысли о будущем позволяли ей отвлечься, сродни детским мечтаниям перед сном. Она привыкала. Она приспосабливалась.       Девушка вырвалась из омута мыслей и взглянула в зеркало. Негромкая усмешка сорвалась с её губ. Да, она действительно изменилась. Заметно повзрослела и всё меньше и меньше напоминала самой себе прежнюю Андайн, пугливого малька из далёкого Сноудина. Всё стало другим. Синяя чешуя блестела резко, жёлтый огонь в глазах пылал ещё ярче, узкие зрачки смотрели внимательнее, вкрадчивее, чем это было раньше. Но это всё ещё была она, пусть и другая, но это была Андайн. По-прежнему решительная, идущая к своей великой цели, ангел, ещё томящийся в тени, но взлетающий всё выше.       — Привет, спасительница мира! — с гордой улыбкой прошептала она зазеркальной себе. — Не спится, да? Очередной нелёгкий денёк? Ну ничего, ничего, скоро и это закончится для нас. Ещё чуть-чуть и всё изменится. И тогда ты... — она коснулась пальцем стекла. — сможешь своими руками сотворить задуманное. Я тебе в этом помогу. А ты поможешь мне. Мы вместе сметём все преграды на нашем пути. — Андайн звонко рассмеялась, и отражение беззвучно ответило тем же. — От такого предложения сложно отказаться, верно? Знаешь, я ведь никогда раньше...       Мысль оборвалась. Она замолчала. Её лицо слегка дрогнуло, когда она вновь услышала шорох, доносящийся из темноты. Андайн с напряжением вслушалась в тишину, взгляд скользнул вдоль глади зеркала, где виднелась часть полутёмной комнаты за её спиной. Да, она не ошиблось, что-то двигалось. Но вовсе не здесь, а где-то далеко, быть может, на другом конце лаборатории. Ей хватило ещё нескольких секунд, чтобы понять: это был скрежет лифта.       Она обернулась через плечо и бросила взгляд на часы. Почти половина третьего ночи. Что могло встревожить Гастера в такой глухой час? Андайн ни разу не помнила такого, после часа ночи жизнь в лаборатории полностью стихала, ученый, по всей видимости, никогда не позволял нарушать собственный сон, даже ради самых неотложных дел. Возможно, в этот раз случилось что-то серьёзное, про что Андайн желала узнать немедленно. Поэтому, не долго размышляя, она решилась на ответственную вылазку. В конце-концов оно безусловно могло того стоить. Девушка быстро погасила свет в комнате, вытащила из-за зеркала магнитную карту, прислонила её к красной точке, и, после привычного писка, бесшумно выскользнула в коридор.       Разумеется, Гастер не знал об этом и не должен был даже подозревать. Андайн надеялась на собственную осторожность и чуткость, большую, чем у наставника. Удивительно, как обострился её слух, раньше она и не обращала внимания на столь огромное количество звуков, что окружали в тишине. Теперь это удавалось намного сложнее, она невольно цеплялась за очередной шорох, и почти сразу же могла определить его природу. В такие минуты Андайн ловила себя на мысли, что с такими способностями она бы отлично могла водить в прятках, выслушивая своих "жертв". Но сейчас ей самой следовало вести себя как можно тише.       Аккуратно прикрыв за собой дверь, она зашагала по длинному коридору, коротким путём пробираясь к лифту. Пройдя несколько метров, она остановилась. Прислушалась. И вовремя, ведь в этот момент где-то внизу отчётливо послышались голоса. Верно, в главном зале, на первом уровне. Андайн вновь двинулась вперёд, обдумывая эту новость на ходу. Гости? В такое позднее время? Это определенно было что-то странное, выходящее из ряда вон. Никто не наносил визита в лабораторию с тех самых пор, как она сама появилась здесь. Подозрения только раззадоривали интерес, ноги сами ускоряли шаг. Миновав двери лифта, воспользоваться которым было бы сейчас величайшей глупостью, и толкнув дверь под номером "471" в самом конце коридора, Андайн очутилась на лестничной площадке.       Она заприметила этот путь уже давно, поскольку на её этаже была и другая комната за номером "471", но находилась она в корпусе "D", а не "C", где располагался и лифт, и комната "414". Когда Андайн неожиданно заприметила точно такой же номер и здесь, она не оказалась права, подумав, что случайности в этом месте если и не невозможны, то чрезвычайно редки. Теперь она осторожно спускалась по каменным ступенькам, крадясь и прислушиваясь, пока не очутилась на первом этаже. Здесь она нырнула в небольшой тёмный коридор, ведущий к запертой двери, в которой было проделано маленькое четырехугольное окошко, закрытое косой решёткой. Это и было нужное ей место.       Приподнявшись на цыпочках, она заглянула в окошко и, сквозь прутья решётки, увидела Гастер, сидящего в рабочем кресле за чёрным столом. Рядом с ним, вполоборота сидел Герсон, которого Андайн знала практически в лицо, ведь он был бывшим командиром Королевской Гвардии. Отец много рассказывал про него. Старик, сгорбившись на стуле, опираясь на деревянный посох, пристально рассматривал настольную лампу, тёплый свет которой даже заставил Андайн недовольно поморщится.       Несколько минут никто не осмеливался нарушить странную тишину.       — И всё-таки здесь чертовски темно! — проговорил наконец Герсон, не отрывая взгляд от света. — Удивляюсь, как ты только ещё не ослеп в таких-то условиях.       — У каждого из нас свои представления о личном комфорте. — негромко возразил Гастер, поднимая взгляд на собеседника. — Когда-то все мы скитались в темноте, вот я и свыкся с ней с тех пор. Сумерки успокаивают меня больше, чем яркий свет. В них нет раздражения, в них ты не чувствуешь себя, как на ладони. Это внушает безопасность.       — А на Поверхности ты бы так не сказал! — усмехнулся Герсон. — Помню, как ты нарочно выстроил в той старой лаборатории стеклянный купол, потому что тебе вечно не хватало солнечного света.       — Солнечный свет для нас уже давно в прошлом. Как и многое другое. — Гастер раздражённо нахмурился. — К чему ты клонишь, Герсон? Зачем ты явился сегодня в такой глухой час?       — В былые времена монстры ходили друг к другу в гости не ради сокровенной цели или выгоды, а так, из дружеских побуждений. Старым друзьям всегда есть о чём поболтать, Гастер. — голос бывшего капитана стал заметно строже. — Поговорить по душам, обсудить горе и радости, помочь, если понадобится...       — "В былые времена"! — ученый поднялся на ноги и нервно завёл руки за спину. — Ты же прекрасно знаешь, как всё обстоит сейчас. В былые времена мы не сидели в этих сырых пещерах, как крысы, забывшие о том, как хорошо шли наши дела там, в другом мире. В былые времена враг не прятался за каждым углом, монстры не рвали с радостью друг другу глотки ради всякой мелочи, как будто теперь отъявленные убийцы стали для нас героическим идеалом! А мне не приходилось марать в крови собственные руки, чтобы вытащить всех, достойных того и нет, обратно на волю!       — К слову, об этом я тоже хотел спросить. — в голосе его визави повеяло холодом. — Ты ещё проводишь эксперименты с монстрами?       Ученый искоса взглянул на него, уловив этот отчуждённый тон.       — Разумеется. Это моя работа. Это моя обязанность, Герсон. — Гастер наклонился к нему. — Королевский приказ, понимаешь? И пока он не будет исполнен, я буду заниматься этим и впредь. Не смотри на меня так, — он укоризненно покачал головой. — ты даже не представляешь какое омерзение я чувствую, когда мне приходится копаться во всей этой гнили, в попытках получить хоть ещё одну крупицу знания, что приблизит меня на шаг к великой цели!       — Я понимаю. Но я имел ввиду не мёртвых. — голос старика дрогнул. — Я хочу знать о экспериментах с живыми монстрами.       Гастер молча уставился на него. Сердце Андайн невольно затаилось. Ведь она и сама никогда не слышала об этом раньше.       — Ничего не поделаешь. — изрёк Королевский учёный, выпрямляясь. — Всё необходимое я могу получить только из живых экземпляров. Мёртвые не годятся для успеха.       — Но это же... это же преступление! — вспылил Герсон и сам вскочил на ноги. — Ты не можешь просто так подвергать их опытам! Пусть это хоть тысячу раз благая цель, но это ужасно, Гастер, они не заслужили такой участи!       — Ты хоть слушаешь меня? — резко повысил голос Гастер, его светящиеся зрачки злобно блеснули. — Я не в праве идти против воли королевы! Это единственная сила, которой ни ты, ни я, ни один монстр не способен бросить вызов. Я делаю всё возможное, чтобы несчастных случаев было как можно меньше, но я не всесилен, я не властен над смертью! Однако, ослушаться я не имею права. Думаешь, я слаб? Нет, но все боимся её, трепещем перед ней, потому что она властна над нами. И не говори мне, что в тебе нет ни капли этого страха, я вижу по твоим глазам, что и ты им переполнен! Можешь сколь угодно с беззаботным видом рассказывать мне о былых ценностях дружбы, но я прекрасно знаю, что не ради этого ты сегодня пришёл!       Герсон взглянул на него, затем поник головой и бессильно опустился на стул. Руки его дрожали, неровное дыхание перехватывало ещё сильней, взгляд отстранённо устремился куда-то в пол. Гастер смерил его пренебрежительным взглядом и отошёл в сторону, молча давая времени собеседнику собраться с мыслями. Бывший командир Гвардии провёл слабеющей рукой по глазам, тяжело вздохнул, и с грустью взглянув на оранжевый свет, негромко произнес:       — Ты прав, друг, я тоже боюсь. Но уже не столько не за себя... Недавно у меня появилась ученица, представляешь? В её семье были постоянные ссоры, разлад и бесчинства, она росла сама по себе, словно дикая трава. Однажды, она сбежала из дому, а потом я и повстречал её в Вотерфолле. И взял к себе на попечительство. А почему бы и нет? Много ли у меня теперь забот, в отличие от тебя, вот я и решился. Не бросать же мне было дитя на улице в конце-концов. Она быстро освоилась, приноровилась, оказывается, давно мечтала встретиться со мной, правда, — он ласково усмехнулся. — ради сражения. Бойкая девчушка оказалась, всё хотела стать гвардейцем, каким был и я когда-то, постоянно то молила, то грозилась, покою, словом, не давала. Я и решился на обучение. И, знаешь, она очень хорошо схватывает всё на лету, в ней много энергии, и ещё больше целеустремлённости. Всегда рвётся в самое пекло, иногда мне даже кажется, что она крепко злиться, когда пытаюсь поддаваться ей, забота её раздражает. Но она славная девчонка, в ней много хорошего, несмотря на всю бездумную жестокость. — он поднял на Гастера глаза. — Альфис хочет быть полезной, она хочет быть нужной этому миру. И я помогу ей в этом, ведь знаю, как легко сбиться с верного пути...       — Легко, несомненно. — коротко ответил Гастер. — Но вот нелёгкую задачку ты на свои плечи возложил. Браться за воспитание, за тренировки, и это в твои-то годы?       Старый капитан болезненно вздрогнул и замешкался. Повисла выжидательная пауза, прежде чем он решился на ответ.       — У меня... никогда не было семьи. — осторожно, почти боязливо протянул Герсон. — Ты и сам это отлично знаешь. Всю свою жизнь я посвятил службе, а в итоге, когда почти всё осталось за порогом, я вдруг понял, что был страшно одинок все эти годы.       — Семья — это не только радость, Герсон. — категорично отрезал Гастер. — У всего есть оборотная сторона, которая, если судьба посулит тебе её, станет твоим проклятием до самого праха. Иногда лучше чего-то не приобретать, чем потерять это после.       — Но... но я сумею воспитать её достойно! — запальчиво возразил старик. — Сумею сделать так, чтобы всё не обернулось плохо.       — Я не сказал, что собираюсь разубеждать тебя. Но не обнадеживай её слишком. Ты же знаешь, чем сейчас занимается Гвардия.       — Знаю, поэтому моего духу там уже и нет. — угрюмо ответил Герсон. — Собрать армию, ворваться к людям, уничтожить человечество! Что ещё за вздор? С каких пор мы стали непобедимы?! Похоже, что прошлый кровавый урок Ториэль совершенно не уяснила.       — Она только желает отмщения ради своего народа. — уклончиво сказал Гастер. — В этом отношении её тоже можно понять.       — Это месть ради самой мести, отчаянное самоубийство и только! — Герсон в сердцах ударил посохом в пол. — И ей за такие речи ещё похвалы скандируют, да сами в грудь себя колотят. Но как о прошлом разговор заходят, то сразу оглядываются, шепчутся, цыкают друг на друга, будто дьявола ненароком вспомнили. Тёмная история эта, скользкая, оттого и крамольная. А я ведь до сих пор не знаю, из-за чего началась та проклятая война. Сколько лет уже прошло, а ответов для меня стало не больше, чем в то утро, когда нам объявили ультиматум, и всё королевство рухнуло в считанные часы! Смерти наших солдат были напрасны, если она вновь решится на подобное безумие. Если бы только Альгард был жив, он бы ни за что не позволил войне случится!       — Альгард Дримурр уже давно мертв. — отрезал Гастер. — Он не поможет нам. Герсон, те времена ушли от нас навсегда. Сейчас устанавливается новый порядок. И нам дозволено выбрать только одно — примкнуть к нему или быть уничтоженным. Или мы станем частью этой машины или машина раздавит нас, как изменников. Тогда уже ничто не спасёт, даже самая преданная дружба, понимаешь?       Старик вздрогнул и, словно пораженный, в смятении взглянул на ученого.       — Что... что ты такое говоришь? — чуть задыхаясь, воскликнул он. — Неужели... неужели и ты пойдешь против меня, если королева тебе прикажет?       — Она может и не утруждать себя этим. Ведь и в моей власти карать и миловать. — Гастер слегка улыбнулся, взгляд его холодно пронзал испуганного собеседника. — Можно наказать предателя и до особого распоряжения. Королева любит, когда ей услуживают подобным образом.       Последние слова не оставили для собеседника сомнений. Растерянность его растворилась в приливе горькой ярости.       — Что же, друг мой, — Герсон поднялся на ноги и с напускным спокойствием ответил ему тем же взором. — значит, это будет наш последний разговор. Если ты не готов встать против бессмысленного порядка, то я сам отыщу того, кто не побоится сломать хребет этому чудовищу. Даже если придётся заплатить за это собственной кровью.       — Уходи, Герсон. — глухо проговорил Гастер, постукивая тростью о пол. — Ты уже достаточно наговорил сегодня против самого себя.       — Я пытаюсь добиться для нас блага! А твоя "великая" цель ни черта ни стоит! — вскричал старый воин, ударив кулаком в стол. — Ты только об этом и говоришь, делаешь всё, ради этого, но у тебя ничего не выйдет! — он развернулся, отшвырнул стул, и быстрым шагом направился к выходу. — Знаю, ты и сам сбился с пути, но я сделаю всё, чтобы ваши помыслы не посмели привести монстров к гибели! — он остановился на самом пороге и обернулся через плечо. — Ты говорил, что убийцы стали героическим идеалом? Так я тебе отвечу: предательство теперь тоже в большом почёте!       Гастер только рассмеялся, а когда двери за его бывшим товарищем захлопнулись, он отставил трость в сторону, опустился в кресло, и с сожалением протянул куда-то в пустоту:       — Бедный, бедный Герсон. Прошлое уже никогда не отпустят тебя, никогда. Но оно и сведёт тебя в могилу, жаль, осознание явится слишком поздно. Итак, прощай навеки, мой старый друг, прискорбно, что ты покинул нас так рано...       ...Спустя четверть часа Андайн вновь очутилась в собственной комнате. Голова слегка кружилась, ноги немели от усталости, но сон спрятался ещё глубже. Услышанное не давало ей покоя. Герсон ушёл в ненависти, и ей смутно хотелось поверить его словам, прислушаться, но отчётливее она понимала иное: Гастер был прав — Герсон безнадёжно жил прошлым. Он сомневался в королеве, он сомневался в вине людей, и, что хуже всего, он презирал дело Гастера.       "И пускай так, пускай думает, что хочет!" — размышляла она, лёжа в темноте. — "Но он не имеет права говорить о том, что всё это бессмысленно! Наглая ложь, которая откроется всем, как только мы разрушим Барьер! Свобода всех монстров находится в руках Гастера. И в моих руках тоже! Я знаю, придёт время, и никто не посмеет этого отрицать...".