Нить Самаэля
11 декабря 2020 г., 16:21
С этого дня для Андайн началась новая жизнь. Первую неделю она почти всё время проводила в собственной комнате, опасаясь бродить в одиночку по лаборатории. Но страх перед мраком и неизведанным, что скрывалось позади него, постепенно отступил, и девочка стала потихоньку выбираться в тёмные коридоры. Каждый раз она предусмотрительно брала с собой разноцветные мелки, найденные к её удивлению в письменном ящике стола. Коробок был весьма потрепан, многие цвета почти источились, но Андайн была искренне рада такой находке, ведь с их помощью теперь она могла оставлять подсказки и пометки на стенах, чтобы не заплутать и не потерять комнату "414".
Другие помещения порой располагались здесь совершенно чудным образом, логика в порядке их нумерации часто разрушалась, внося невообразимую путаницу, поэтому малёк тщательно отмечала свой маршрут, отправляясь в лабиринты зелёного сумрака. Удивительно, но ей довольно быстро стали привычны эти тёмные ходы, сходящиеся и расходящиеся в бесчисленных перекрестьях. Она даже стала воспринимать это, как некую игру, загадку или даже вызов, которого Андайн обязана была не страшиться. Глаза привыкали к постоянному мраку, а сердце всё реже трепетало перед новым незнакомым поворотом.
Гастер навещал три раза в день, а остальное время проводил за работой, не слишком охотно распространяясь о делах. Зато он сам много расспрашивал Андайн о её прошлом, прежней жизни, увлечениях, друзьях, и, конечно, родителях. Малёк с трудом сдерживала слёзы, как только вопрос ученого затрагивал семью. Улыбка, светлая тень счастливых воспоминаний, сползала с её лица, а незримая и тонкая петля охватывала шею, медленно затягиваясь на горле. И она не могла произнести ни слова. Гастер, сидя перед ней, и облаченный уже не в чёрный плащ, а в белоснежный лабораторный халат, строго выутюженный до последней складки и застёгнутый вплоть до высокого ворота, молча наблюдал за этой внутренней борьбой, лишь слегка покачивая в раздумьях железной тростью.
Андайн ненавидела эти вопросы, иногда ей казалось, что Гастер специально задаёт их, словно прокалывая её душу резким и расчетливым ударом той серебряной иглы, что убила обезумевшего монстра в Вотерфолле. Но она не могла понять: зачем ему это нужно? Едва ли ученый делал это нарочно, желая лишний раз взглянуть на её слёзы. Но тогда почему? Девочка находила единственное утешение в том, что Гастер слишком плохо чувствовал её состояние. Стоило ли винить его за это, если даже она сама ещё не могла разобраться в самой себе? Это было чудовищно сложно, ведь приходилось погружаться в собственную тьму, чему она противилась всеми силами. Слишком мучительна оказывалась боль, когда малёк вновь пробовала хоть чуточку задеть эту незаживающую рану.
Ещё неделю спустя, когда Андайн свыклась с окружающей обстановкой, Гастер, после очередного рабочего дня, по привычке заглянул в её комнату. Он выглядел заметно уставшим, даже не сменил рабочего халата, просто накинув на него знакомый шёлковый плащ, и всё время болезненно потирал левое запястье. Но его глаза выдавали некую взволнованность.
— Добрый вечер. — слегка монотонно проговорил он, остановившись на пороге. — Послушай, Андайн, я уже успел рассказать тебе, кем являюсь на самом деле. — девочка утвердительно кивнула. — Так вот, моя работа постоянно сопряжена с некоторыми трудностями. Но это дело чрезвычайно важное и от его исхода будет зависеть судьба всех монстров.
Андайн подняла глаза, свет в которых вспыхнул ярче от удивления. Гастер усмехнулся, уловив это изменение, и продолжил:
— Я говорю о разрушении Барьера. Возможно, ты слышала, что для этого требуется сила человеческих душ, но пока это только слухи и не более. Сила, о которой я говорю, будет равна не только им, но и сумеет превзойти, как только удастся получить её в достаточном количестве. Она сделает монстров практически всесильными, даже против людей. Каждый из нас сможет её заполучить. Разумеется, когда мои эксперименты получат достойное завершение.
Гастер прищурился и, понизив голос, почти прошептал, растягивая слова:
— Ты когда-нибудь слышала о решимости?
— Нет... никогда раньше. — призналась Андайн, с настороженностью и особым любопытством прислушиваясь к словам ученого.
— Всё верно. Даже сама королева не ответила бы иначе. — с лёгким самодовольством изрёк Гастер. — Но лично я знаю об этом куда больше, чем все монстры в Подземелье. И если ты согласишься стать моей помощницей в этих трудных экспериментах, то я непременно посвящу тебя в её занимательные тайны. Ну, что скажешь? Я уверен, что не ошибаюсь в тебе, Андайн.
— Я? В-ваш помощник? — девочка широко распахнула глаза, дыхание резко перехватило от изумления и прилива гордости. — К-конечно! Это... это... большая честь помочь вам! И... я обещаю, обещаю, я сделаю всё, чтобы ни за что не подвести ваше доверие, доктор...
— Не стоит. — мягко прервал её Гастер, но и в его зрачках зажегся неподдельный энтузиазм. — Я полностью верю в твой настрой и твоё стремление. Поверь, эта помощь, все эти труды, и то благое дело, что мы свершим вместе, сослужит всему нашему роду самым наилучшим образом. И тень такой славы затмит собой даже свет королевского Солнца, позади которого мы стоим с тобой.
Андайн улыбнулась, вдохнув поглубже воздух и едва не заливаясь краской от переполнявших её чувств, она ещё с трудом могла верить в такое стечение обстоятельств, в так неожиданно выпавший ей великий шанс изменить столько судеб собственными руками. Брошенная на произвол судьбы, забившаяся в тёмный и промозглый уголок, с одной только жалкой надеждой на выживание, в бегстве от голода, ледяного ветра, страшной глубины и кровавых клыков, вечная борьба ради собственного существования без цели, она вдруг получила в свои маленькие руки этот шанс на сотворение нечто поистине бесценного. Ей указали путь к исполнению заветной мечты цивилизации монстров — к отнятой у них свободе. Гастер предложил ей послужить целому миру, о чём только одна мысль кружила голову и смешивала чувства. Разве кто-нибудь отказался бы от подобной чести?
Андайн не собиралась этого делать. Её не страшили трудности, ведь в душе расцветала и оживала та самая магическая сила, о которой и говорил ученый, и которая теперь повела девочку по новой, ещё неведомой тропе. И в конце этого пути рушились в прах все беды подземного мира. Впервые Андайн ощутила это приятное чувство внутри. Пламенную решимость.
— Если ты готова, то с завтрашнего дня я займусь твоей подготовкой. — объявил Гастер, ласково потрепав девочку по голове. — Тебе предстоит немало испытаний. И придётся подавить множество никчемных противоречий в самой себя. — он внимательно заглянул в счастливые глаза рыбки. — Но помни всегда: цель оправдывает средства. Теперь это будет нашим общим кредом. — она уверенно кивнула ему. — Хорошо. Очень хорошо. — ученый развернулся и переступил порог комнату. — Доброй ночи, Андайн. Увидимся завтра.
Что-то волнительное и даже жёсткое просочилось в его голосе, но малёк не обратила на это внимания. Привычно захлопнулась железная дверь и красная точка загорелась над замком. Андайн ещё с минуту вглядывалась в неё, словно не понимая: неужели на сей раз это не сон? Как много счастливых совпадений случилось в её жизни за такое короткое время. Но после чёрной полосы, стольких страданий и лишений, разве всё происходящее с ней не было наилучшим подарком судьбы за минувшее? Долгожданная справедливость наконец восторжествовала и на её пути.
Всё менялось опять. Теперь Андайн готовилась стать полноценным учеником или, быть может, даже напарником Гастера. Утром он принёс ей несколько старых книг в иссушенном переплёте, где описывались едва ли не первые серьёзные анатомические исследования монстров всевозможных видов.
— Эта теория уже во многом устаревшая, но в качестве основы будет весьма полезна. — пояснил он, вручая книги девочке. — После их прочтения я дам тебе доступ к наблюдениям, записанным когда-то моим бывшим коллегой. А вот они уже куда интереснее и полезнее, тебе непременно понравится.
Андайн достаточно читала в детстве, увлекаясь, в том числе, и научной литературой. Её мама успела сохранить часть своей большой библиотеки, и временами девочка засиживалась длинными вечерами в своей комнате, с упоением зачитываясь даже тем, что её сверстникам было бы невыносимо до смертельной скуки. Вот и сейчас она с энтузиазмом взялась за новые книги. Поначалу сухой текст немного утомлял её, но затем, постепенно погружаясь в процесс, она привыкла к нему, вчитываясь всё внимательнее и даже кое-что перечитывая вновь. Иллюстрации были достаточно скудны, что даже слегка огорчило Андайн, ведь с ними было бы намного проще вникать в сложную суть биологии монстров.
И всё же она подчерпнула немало сведений из этих учебников, тщательно стараясь запомнить как можно больше. При этом она настойчиво держала в голове мысль, что эти знания ещё пригодятся ей для того дела, о котором и говорил Гастер. Последний, к слову, не лукавил, говоря о исключительности своей информации о "решимости". В книгах сведения о ней были слишком размытыми, пространными, девочка даже обнаружила немало противоречий в трактовке этого понятия в разных книгах. Поэтому, когда последняя страница была наконец прочтена, Андайн этим же вечером попросила у Гастера обещанные им записи.
— Неплохо... неплохо... — с одобрением сказал он, глядя на юную ученицу. — Что же, раз основу ты хорошо закрепила, я могу дать тебе доступ к более ценному знанию. Конечно, жаль, что ты не смогла повидаться с моим бывшим помощником. Он был, к слову, неординарной личностью, но в своё время сумел раскрыть немало тайн, связанных с "решимостью". К сожалению, погиб во время одного из пробных запусков реактора Ядра. Ужасная была смерть. — Гастер вздохнул с сожалением. — Но, благо, он успел занести накопленные им сведения в некоторые заметки.
Записи хранились в одном из громоздких терминалов, стоящих в главном зале, на первом этаже. Гастер дал Андайн пароль от необходимых файлов и теперь, с раннего утра и до позднего вечера, почти без всяких перерывов, она внимательно вчитывалась в ряды зелёных строчек, медленно ползущих по чёрному экрану. Информация, собранная уже лично помощником Гастера, в первых записях датировалась почти шестилетней давностью, и обрывалась всего в нескольких месяцах от настоящего дня. Второй ученый смог кропотливо записать накопленные им сведения и внести в память машины. Язык во много был схож с сухостью научной литературы, лишь местами напоминая дневниковые записи. И, тем не менее, Гастер был безусловно прав: это было намного более ценное знание.
Андайн читала уже с куда большим интересом, полностью забывая о времени. Впрочем, это было и неудивительно. За стенами лаборатории, вдали от привычной и расписанной почти по часам жизни Подземелья, невозможно было угадать без часов: утро ли сейчас, день или уже вечер? Гастер, возвращающийся в конце каждого дня из дверей третьего лифта, частенько сам был вынужден напоминать подопечной о позднем часе. Приходилось, хоть и с явной неохотой, следовать за ним в свою комнату. Теперь, засыпая после насыщенного дня, Андайн всё чаще не давала покоя мысль о том, чтобы научиться выбираться из своей комнаты и по ночам, и уже тайно продолжать изучение, пока ученый не контролировал её. Каждый вечер, закончив чтение, она уже не могла дождаться, чтобы вновь запустить компьютер, увидеть привычный красный экран загрузки, сменяющийся чернотой и мерцающими строчками зелёного текста.
А записи всё сменяли друг друга, их датировки, медленно, но верно, приближались к последней. Однако, вместе с тем, необычно изменялся и характер самих заметок. В какой-то момент Андайн поймала себя на мысли, что содержание неожиданно становится странным. Сухой и отстранённый язык стал утрачивать лаконичность, всё сильнее обрастая некоторыми пугающими подробностями. Прежде, например, никогда не описывался процесс вскрытия, но сейчас он, вместо одной-двух строчек текста, стал всё явнее походить на полноценный рассказ. Холодный исследовательский почерк отступал, заменяясь графическими описаниями, создаваемыми едва ли не с садистским налётом, который выражался всё очевиднее по мере того, как записи близились концу. Равнодушное, но безобидное "Была удалена часть левого предсердия. Операция прошла без инцидентов" превращалось в "Я рассёк верхние ткани в 14:26. Очень много крови. Испытуемый кричит и близок к обмороку. Вскрытие началось в 14:28 без использования наркоза...". Холод пробегал под чешуей девочки, когда она вчитывалась в подобное. Это жуткое "Я", до этого скрывавшееся где-то в тени, вдруг проникло почти в каждую новую строчку, новую запись, став неразделимым синонимом нечто поистине ужасающего.
Но даже этот шок постепенно сошёл на нет. И если первые несколько ночей Андайн действительно мучили кошмары, и сон превращался в бессвязный бред из повторяющихся снова и снова отрывков мучений, совершаемых "Я", то затем страх постепенно успокоился в её сердце. Страшное приелось и перестало быть таковым. Андайн попросту привыкла к нему, обращая всё меньше и меньше внимания на жестокость. Гастер никогда не говорил с ней о содержании заметок, похоже, что он сам недостаточно хорошо это помнил, а его ученица решила твёрдо не выдавать собственных тревог. Она начала бояться показать свою слабость перед наставником, а страх был для неё сродни проклятию. Нельзя было позволить ему взять верх над собой.
Всё с большей легкостью ей давались новые записи, словно она вновь открыла те старые учебники по анатомии. Среди жестоких и пугающих формулировок, описаний и выводов, Андайн научилась схватывать нужную ей информацию, игнорируя остальное, всё беспристрастнее взирая на контекст. Теперь её внимание фокусировалось только на самом необходимом, характер отметался в сторону, Андайн интересовала только фактическая сторона.
Так она наконец смогла больше узнать о самой "решимости", про которую и рассказывал когда-то Гастер. По крупицам, что вскользь проскакивали в записях терминала, Андайн постепенно складывала единую картину нового знания. Решимость — это сила души, способная сделать любого монстра почти бессмертным, если только он получит её в достаточном количестве. Решимостью обладали все монстры. Но лишь немногие имели её в нужном количестве. Но где, кроме душ монстров, взять ещё больше такой силы? Разумеется... В душах людей. Каждая из них переполнена решимостью. Всего один человек способен противостоять целому Подземелью. Противостоять и уничтожить всех. А ведь когда-то против монстров сражался не один человек, а целая армия...
В голове Андайн невольно начинали звучать редкие разговоры с отцом, что потерял в той страшной войне глаз и почти половину лица. Он никогда не любил вспоминать о случившейся трагедии, но иногда воспоминания сами заставляли его говорить. Против собственной воли. Шрамы, нанесенные оружием, затянулись, но были и другие, незримые раны, над которыми безвластно было и течение времени. Глядя на всполохи пламени в камине, отец напряженно отстранялся от спинки кресла, и в полутемной комнате начинал звучать его глухой голос, вкрадчиво, испуганно, с дрожью рассказывая о всём увиденном на поле битвы. Расплывчатая масса войск, наступающая с востока, чернеющий в пыли рой, ползущий к замершим в ожидании и ужасе монстрам. Ближе, ближе, и ближе, решительно и хладнокровно. А затем последовало столкновение, удар, и лавина, ощетинившаяся железом, смяла и раздавила под своим натиском жалкое, но отчаянное сопротивление королевских войск. Недрогнувшими строями люди рвались вперёд, шагая по растерзанным и ещё живым солдатам, наступая быстро и неумолимо.
Это был долгий день, и лишь чуть больше часа из него монстры достойно сражались с врагом, пока их ряды не иссякли до мёртвой пустоты. И под прекрасный закат, достойный самого безмятежного, остатки несчастного народа спускались в мрачные ущелья Эббота, чтобы навеки быть запертыми там. Чтобы сгнить во тьме или перегрызть друг друга за последнюю корку хлеба. Отец Андайн спустился вместе со всеми в тот день. Он чудом выжил, очнувшись уже на безжизненных руинах прокатившейся по их головам мясорубке. Немногие солдаты, сражающиеся бок о бок с ним, выкарабкались из объятий смерти, но от большинства уцелели лишь кровавые останки, втоптанные в сырую грязь смертельным маршем человеческих орд.
Эти длинные монологи отца, чем-то до жути напоминающие страшную сказку, часто звучали из его уст. Тогда он полностью погружался в самого себя и свое прошлое, против воли оказываясь там, куда ни за что не хотел возвращаться. Мать Андайн никогда не вмешивалась и не перебивала его. Но она и не могла слушать эти истории, произносимые чужим голосом, часто уходила наверх и тихо плакала в своей комнате. А её маленькая дочка с удивлением смотрела на неё, искренне не понимая, кто же обидел маму?
Но теперь Андайн всё понимала. Она догадывалась уже давно. И чем ближе её сердце было к ответу, тем большей ненавистью к людям наполнялось оно. Теперь рассказы отца причиняли боль и ей, она ненавидела слушать, даже краем уха, беседы стариков на улице о минувшей жизни, о верхнем мире, о настоящем рае, который у них однажды отняли безо всякого права. Девочка каждый раз возвращалась домой в ужасном настроении после всего услышанного. Даже старому Бальго с трудом удавалось успокоить окутанное ненавистью дитя. Когда-то она любила рисовать, но скоро даже её рисунки стали полнится резкими и яркими каракулями, в которых она пыталась выместить всю скопившуюся злость на криво нарисованных человечках, которые только казались ей уродливее день от дня. Хаос всё сильнее прорывался в неокрепшую душу малька, опутывая всё крепче и сильнее.
И многое уже осталось в прошлом: эти рисунки, родной дом, родители... Но хаос не исчез никуда, как и тот разрез на её душе, который он ворошил невидимым лезвием, заливая внутрь что-то густое, так похожее на кровь. Но нет, это был яд. Неприметный, но страшный, он по капельке стекал в её душу, медленно расползаясь изнутри. С каждым днём его становилось только больше. Он был сродни коварному недугу, терпеливо выжидающему наилучшего часа.
Время же летело всё быстрей, дни монотонно сменяли друг друга, сливаясь в недели и месяцы. Наконец, последняя запись была свернута на экране, и Андайн почувствовала значительное удовлетворение от столь тщательно проделанной работы. Её наставник был впечатлен неослабевающим упорством своей юной ученицы, и этим же вечером, закончив с экспериментами, он заявил:
— Ты хорошо овладела необходимой теорией. Дальше твоим обучением я буду заниматься уже лично. Прошло немало времени с тех пор, как ты впервые переступила порог этой лаборатории, и пришёл час посвятить тебя в мою основную деятельность. От теории всегда полезно переходить поскорее к практике, чем мы и займёмся. Скажи, — он наклонился поближе к девочке, пристальный взгляд устремился в её глаза. — ты боишься мертвецов?
Неожиданный вопрос заставил Андайн на мгновение растеряться.
— Нет... я не боюсь. — тихо ответила она, прекрасно зная, что это ложь.
— Придётся не бояться, Андайн. — с усмешкой проговорил ученый, слегка прищуриваясь. — В нашем деле они станут обыденностью. Но не волнуйся, мы никого не убиваем, поэтому ты очень скоро к ним привыкнешь. Да, обстановка будет новой, я бы даже сказал, что необычной... Но ты справишься. Я верю в тебя и твои силы.
Гастер выпрямился, перехватил покрепче трость, и вышел из комнаты. Андайн стояла на месте, ещё слегка холодея и цепенея от услышанного. Её глаза с мольбой взглянули на ученого, и она попыталась что-то сказать, быть может, даже впервые возразить ему. Но Гастер молча захлопнул дверь, и красная точка холодно уставилась на испуганную и обескураженную девочку. Да, теперь у неё не осталось выбора. Отказаться было нельзя, да и этой мысли малёк страшилась, как огня. Иначе бы она снова стала лишней, бесполезной обузой для Гастера, уже без права изменить этот мир, без шанса наконец доказать свою значимость... Ненужная... ненужная... ненужная... Нет, ни за что!
Нет, она не позволит этому случиться вновь. Андайн легла на кровать и настороженно взглянула на фосфорические стрелки часов. Кулаки сжались сами собой, отчего когти болезненно впились в кожу. Нет. Если Гастер хочет устроить ей испытание, то она покажет ему свою волю. Столько раз, сколько понадобится. Мертвые? Плевать, какая разница! Глаза девочки засверкали от злости. Пускай так, но она не испугается, она справится и с этим страхом, одолеет даже его.
"Один раз будет не по себе. Ну и что? Только один раз и больше никогда." — думала она, ища утешения и поддержки в собственных мыслях. — "Я не буду бояться, ведь я не имею на это права... Я же Андайн и мне плевать на страх... Что они могут мне сделать? Что они вообще такое? Это же всего-навсего... это просто... да!" — она вскочила на кровати, и торжествующе улыбнулась во мрак, вспомнив одну вечно повторяющуюся формулировку в записях терминала. — "Это же просто исследовательский материал!"
Какими смешными и одновременно успокаивающими показались ей эти некогда странные слова сейчас. Что-то щёлкнуло внутри и все тревоги быстро стихли, словно в этой фразе было нечто магическое. Осадок растворился или улягся в далёких глубинах, но не минуло и получаса, как сон одолел уставшую рыбку, погружая её в тёплую и туманную пучину умиротворённого покоя. Часы над её головой продолжали свой тихий перестук, приближая начало нового дня и новых перемен.
***
Утром Гастер не пришёл в привычное время. Андайн лежала на кровати, нетерпеливо глядя на часы, и невольно отсчитывая каждую минуту опоздания. Наставник обычно всегда являлся ровно в одиннадцать, порой даже секунда в секунду, но сегодня время близилось уже к полудню, а за дверью так и не послышалось знакомых шагов. Андайн взглянула на красную точку магнитного замка, и жгучее раздражение охватило вместе с осознанием той участи, что ей, как маленькой, приходится сидеть здесь взаперти. Если бы только и ей удалось заполучить ключ, какой всегда имел при себе ученый, она могла бы в любой время выбраться куда угодно. Может, даже дальше, чем эти знакомые коридоры... "А ведь это неплохая мысль..." — вскользь подумала девочка. — "Он всё равно слишком часто упускает меня из виду". Но в этот момент раздался писк — красная точка погасла, дверь со скрипом распахнулась. Ученый, облаченный в свой строгий лабораторный халат, степенно взглянув на Андайн с порога, отступил в сумрак коридора и произнёс: — Идём со мной. Пора посвятить тебя в некоторые детали моих трудов. Девочка молча последовала за ним. В душе были смешанные ощущения: тревога от неизвестного предстоящего боролась с ещё пылким желанием доказать собственную целеустремленность, невзирая ни на что. Впрочем, это сменилось некоторым удивлением, когда Гастер вдруг повёл её не знакомым извилистым путём к лифту, а свернул намного раньше. Андайн удивилась только на миг, прежде чем, вспомнить, что это куда более кратчайший путь, который она успела исследовать и до этого момента. Именно здесь она обнаружила незапертую дверь, первую, после её комнаты. Любопытство определенно было сильно, но, приоткрыв новую комнату, девочка обнаружила, что за дверью ничего нет, кроме голой стены кирпичной стены, наглухо закрывающей весь проём. Подобные странности Андайн стала подмечать лишь спустя несколько недель своего пребывания в лаборатории. Она не могла понять наверняка: игра ли это её воображения или реальность, но чем дольше малёк бродила по коридорам, тем всё меньше покоя давали ей их построение. Это действительно походило на лабиринт, в котором пыталось дезориентировать всё: тусклое и неровное освещение, множество путей, сужающиеся стены, искусственно удлиняющие прямые коридоры. Она уверилась в своих сомнениях, когда выйдя однажды из комнаты ей всего через два незнакомых поворота удалось оказаться перед дверями лифта. Возможно, теперь об этом знал и Гастер, ведя её в первый раз именно кратчайшим путем. В полном безмолвии они спустились в главный зал. Едва покинув одну кабину, Гастер сразу перешёл ко второму лифту и нажал кнопку вызова. Теперь удивление Андайн было уже ощутимо сильнее, чем прежде. Никогда до этого ей не разрешалось входить в эти двери, но сегодня ученый сам привёл её сюда. Двери с привычным лязгом распахнулись, Гастер, не оборачиваясь, вошёл внутрь, Андайн же нерешительно последовала за ним. Ученый протянул руку к панели и выбрал пунктом назначения один из нижних уровней. Кабина захлопнулась и помчалась вниз, в недра лаборатории. Стены уже привычно скрежетали в шахте, пол слегка покачивался, свет дребезжал, словом, почти ни малейшего отличия. Кроме одного. Резкий, едкий и неподдающийся описанию запах не давал Андайн покоя. Что-то чужеродное, почти гнилостное, въевшееся не только в воздух, но и в металлические стены, и не имевшее ни одной подходящей ассоциации, сколько девочка не пыталась её подобрать. Гастер, по всей видимости, был уже привычен к нему, и безусловно знал его истинную природу. Но ученый по-прежнему хранил таинственное молчание, упершись взглядом в вибрирующий пол. Наконец, лифт замер, двери разъехались в стороны, а за ним открылся мрак. Ничего. Зияющая тьмой пустота. И холод, жгучий холод, медленно пробирающийся в кабину, словно чье-то ледяное дыхание доносилось до них из темноты. Гастер медленно выступил вперёд, вступая в невидимую комнату. Во тьме раздался гулкий вой, и следом вырвался тонкий красный луч, нитью проскользнувший по высокой фигуре ученого, и вновь исчезнувший в черноте. Мгновение и свет десяток вспыхнувших ламп рассеял мрак, представив скрытое уже наяву. Это оказался большой квадратный зал, одним углом упирающийся в двери лифта, а противоположным почти растворяясь в темноте. Низкий потолок, что, казалось, сдавливал стены, словно грозился обрушиться своей массой в любой момент. На деле это было очередной иллюзией, создаваемой ровными рядами тусклых синеватых ламп, нависающих над всем помещением так низко, что даже Гастеру приходилось немного наклонять голову, чтобы свободно передвигаться по залу. Холодная дымка клубилась возле самых ламп, отчего их свет казался ещё более блёклым. Сам же зал заполоняли десятки однотипных кроватей, накрытых однотонными бледно-зелёными простынями. Кровати были причудливо расставлены в четыре квадрата, по одному с каждого угла зала, разделённые крест-накрест широкими проходами, один из которых вёл к самому лифту. Очевидно, что кровати часто передвигались, в чём Андайн и сама убедилась, подойдя к одной из них. К железным ногам были привинчены специальные ролики. Такие же имелись и у остальных. Впрочем, и сами кровати выглядели непривычно. Спаянные из металлического каркаса, с подвижными поручнями, и даже фиксаторами, они скорее напоминали больничные койки. Но к чему такое требовалось в лаборатории девочка могла лишь с трудом догадываться. Среди близко стоящих коек она сразу заприметила ту, на которой лежало нечто почти бесформенное, тщательно накрытое плотной зеленоватой простыней. Андайн подошла поближе, растерянно разглядывая странный предмет. — Ну, что думаешь? — обратился к ней Гастер, подойдя к странной койке. — Любопытно взглянуть, да? — в его улыбке мелькнуло что-то зловещее, и Андайн не успела ничего ответить, как резким движением трости ученый сдернул простыню на пол. Малёк отшатнулась, сдавленно вскрикнув. На кровати, окоченело скрестив лапы, неподвижно лежал монстр, судя по виду — хорёк, напоминающий больше восковую куклу, чем живое существо. Его распахнутые и остекленевшие глаза безучастно смотрели на висящую лампу, рот был слегка приоткрыт, чёрная кровь на губах уже давно запеклась. Грудь застыла в смертельном вдохе, омертвевшие лёгкие уже не смогли расслабиться. Пепельно-серая шерсть странно топорщилась и серебрилась от тонкой корки инея, покрывающей всё осунувшееся тело мертвеца. Гастер приподнял трость и небрежно поворошил его левую руку, крепко прижатую к груди. Полузамерзшая плоть издала ужасающий и мерзкий хруст. — Оттаивать ему придётся долго. — сухо сказал он, безучастно разглядывая тело. — Но этот экземпляр ещё может сгодиться. Отметим его в первую очередь... — с этими словами он вынул из кармана халата небольшой жёлтый брелок, и, проколов затвердевшую плоть монстра, защёлкнул его на ухе. — Вот так, им мы займемся завтра. Андайн смотрела на существо, лежащее перед ней, ещё не в силах прийти в себя. Но ужас уже отступил, оставляя после себя только бегущий холодок под кожей. Когда Гастер отошёл в сторону и поманил её за собой, она была рада наконец отойти прочь от мертвого монстра и поспешить за ним, стараясь подавить любое желание обернуться назад. Ученый подвёл её к одному из краев зала, где в серую стену была встроена чёрно-угольная плита с массивной, плотно запертой, чугунной крышкой. Гастер неспешно отворил поочередно каждый из замков, и с легким усилием распахнул тяжёлый люк, обнажая чёрный проход за ней. Он с ухмылкой взглянул на Андайн, которая боязно взглянула в узкий проём и, не без тени гордости, объяснил: — Кремационная печь. Здесь мы будем сжигать остатки нашего исследовательского материала, шлак, уже непригодный к дальнейшим экспериментам. Температура, создаваемая пламенем этой печи способна плавить сталь и превращать кости в пепел, так что засоряется она крайне редко. Схема использования очень проста и удобна: помещаешь останки целиком в горнило, захлопываешь крышку и включаешь зажигание. Отойди-ка подальше... — Гастер протянул руку к стене и зажал белую кнопку. В печь с шипением ворвалось пламя, вмиг заполонившее её изнутри. Огонь ярко озарил каменное жерло, покрытое налётом сажей и копотью, струи пламени взметнули остатки золы и несколько блестящих пачек, смятых в комок. Андайн узнала в них упаковки от пайков, которые выбросила в комнатный мусоропровод прошлым вечером. Языки огня подхватили их, заставляя почернеть и рассыпаться в чёрную пыль. Девочка посторонилась назад: вместе с вырвавшимся к лицу жаром, внутри неё отдалось странное чувство. Горячий воздух чуть опалил её чешую, заставив болезненно поморщиться и отступить ещё дальше. Гастер взглянул на неё. Отблески огня плясали на его лице, усмешка едва виднелась за мерцающей маской оранжевого света. Он резко захлопнул люк, отпустил кнопку, и бережно запер все замки. — Итак, а сейчас я покажу тебе самое важное на сегодня. — изрёк он и зашагал между рядов коек к ещё одним запертым дверям. — Я хочу, чтобы ты увидела часть моей занятной коллекции, которая тебя непременно заинтересует. — он остановился у новой комнаты. — Зрелище не из приятных, шокирующее самую малость, но это всё пустяки. — Что... что там такое? — вдруг спросила Андайн, прежде чем он открыл дверь. — Что я увижу? — он удивлённо обернулся к ней. — Любопытно... неужели, ты боишься? — негромко спросил он, не выпуская дверную ручку. — Хочешь остаться здесь? Андайн замешкалась. Ей, конечно же, хотелось воскликнуть "Нет!", но это слово будто зацепилось за что-то в её горле. Гастер молча повернул ручку и толкнул дверь вперёд. В узком проёме вновь показалась чёрная полоса мрака. Взор ученого пристально скользнул по девочке. — Ну же, иди за мной. — с жесткостью произнёс он. — Я жду тебя. С усилием она переломила внутреннее сомнение, что отчаянно не желало пускать её вперёд сейчас. Ещё один щелчок и эта сила освободила Андайн, после чего она зашла в комнату. Гастер зажёг свет. Непривычно яркое свечение ослепило её на несколько секунд, глаза, отвыкшее от такого, заслезились. А затем, в мутных пятнах красок и цветов, стала складываться картина окружающего помещения. Идеально белые стены, переходящие в сферический потолок... слепящие прожекторы... блеск стеклянных конструкции, что были расставлены в комнате. Да, внушительные цилиндрические сосуды, выше самого Гастера, запаянные железными крышками, и доверху наполненные густым мутным раствором. Тёмно-багрового цвета. Раствором, в котором... Андайн едва не вырвало, как только она пригляделась и с ужасом поняла, что это было на самом деле. В сосудах были заточены тела монстров, но не такие, нет, совсем не похожие на того оледеневшего мертвеца. Разрезанные и вывернутые наизнанку животы, откуда виднелись внутренние органы... отсеченные конечности... вскрытые шеи... головы, грубо и нелепо пришитые заново косыми стежками... и лица, лица, застывшие в ужасающих предсмертных гримасах. Кровь, растворившаяся вокруг чудовищ, расползлась по всему цилиндру, густо смешиваясь с самим раствором. — Как в собственном соку. — шутливо протянул Гастер, восхищенно рассматривая их. — Что скажешь, Андайн? Выглядит довольно интересно? Что она могла ответить? Ужас, леденящий и омерзительный, буквально раздирал её изнутри, едва не выворачивая наизнанку и её саму. Мысли беспорядочно метались в голове, тело тряслось, как в лихорадочном припадке, но сердце замерло, прижимаясь к ребрам. И сама девочка сжималась от страха, переводя взгляд от одного исчадия на другое. Они окружали её. Они нависали над ней. Они... они наблюдали. Птица с развороченным клювом и свёрнутой шеей, растопырив крылья, будто чуяло её через толстое стекло, через омут собственной крови. Она не могла видеть девочку, ведь вместо глаз зияли кровавые раны, но застывшая гримаса так напоминала ядовитую усмешку, что, казалось, чудовище и видит и чувствует её, даже ослепленным. И только выжидает... да, ещё немного... Андайн попятилась, готовая сорваться в места и мчаться прочь. Куда угодно, но лишь бы спастись от этого кошмара! Чьи-то сильные руки вырвали девочку из полузабытья. Она с трудом подняла голову и увидела Гастера, крепко держащего её за плечи. Он свысока вглядывался в застывший ужас на лице малька. За его спиной захлопнулась дверь комнаты, к которой он и преградил ей путь. Андайн умоляюще взглянула на ученого, слёзы заблестели в её глазах. Гастер осторожно стёр влагу с щеки девочки, и холодно произнёс: — Скоро ты будешь видеть подобное почти каждый день. Это часть нашей работы, Андайн. Крайне неприятная, но всё же неотъемлемая. Я говорил тебе, что испытаний будет много, но ни одно из них не должно испугать тебя. — он ласково погладил её по волосам, утешая почти по-отечески. — Не позволяй страху взять над тобой контроль. Он заставит тебя отступить, заставит ошибиться. Все мы боимся, это вполне естественно, но ты сильная, Андайн, и ты не позволишь этому чувству вести себя по ложному пути. — Но... они... они... такие страшные... — прошептала девочка, уткнувшись в его рукав. — Я... я не могу смотреть на них... — Они уже давно мертвы. — мягко ответим Гастер. — Не бойся их в любом обличии, только живые могут являть опасность, мёртвые же являют только бессмысленный страх. Просто помни всегда, это всего лишь "исследовательский материал".
