Грани взаимоотношений

Нурру, несмотря ни на что, был большим гурманом, когда дело касалось его любимого лакомства — слёз. Он мог по одной капельке различить тысячи человеческих, — или не совсем человеческих, — эмоций, вызвавших слёзы. Что это было? Радость? Горе? Злость? Смущение? А может быть, всё сразу? Он обожал смаковать слёзы и терпеть не мог, когда ценные капли, вызванные разным эмоциональным состоянием, смешивают в одно неразборчивое месиво. Из-за специфической диеты Нурру всегда подбирал себе соответствующих владельцев. Обычно женщин, просто потому, что они были более чувствительными, и их оказывалось легче вывести на слёзы. По любой из причин. Хотя, признаться откровенно, владельцев своих Нурру в основном любил, а потому старался сделать так, чтобы его женщины, — обычно женщины, — плакали исключительно от счастья или облегчения. Конечно, такие слёзы были приторно-сладкими, но квами был готов пожертвовать вкусом ради морального удовлетворения. Как и любой гурман, Нурру имел свои вкусовые предпочтения. К примеру, он обожал слёзы утраты: горькие, терпкие, они оставляли на языке кислоту и жжение, как от яда Поллен. Однако, несмотря на подобные вкусовые пристрастия, Нурру редко выбирал в свои хранители людей, способных дать ему такие слёзы. Потому что обычно они все были сломаны, как сухие ветви у умерших деревьев. Ему не нравилось работать с такими людьми. Они не могли следить за Гранями, не могли стать достойными Хранителями, не могли… да много чего не могли. Чаще всего они не могли даже помочь сами себе. Тем удивительнее Нурру было работать с Габриэлем Агрестом. Это был странный, непонятный для Нурру человек: он мог без слов и каких-либо звуков плакать самыми вкусными, самыми горькими и безутешными слезами перед неподвижным телом дорогой Эмили, а уже через секунду приказывал квами собраться, чтобы сдерживать акум. Учитывая, что для горя и поддержания Граней нужно было совсем разное эмоциональное состояние… Нурру практически восхищался Габриэлем, способным настолько быстро переключаться. Габриэль не был похож на мёртвое дерево. Естественно, после комы любимой жены и принятия броши мотылька он заметно очерствел, но не сломался под давлением силы и ответственности. Напротив, Габриэль из могучего дуба превратился в колючую хуру*. Ветви, которые должны были сломаться под гнётом жизненных неудач, разрослись и стали отличной заплаткой для бреши между мирами. Последние шесть лет после комы дорогой Эмили Грани держались исключительно на упрямстве Габриэля и его силе воли. Жаль только, что человеческое тело оказалось слабее, чем духовный стержень этого человека. Нурру с беспокойством смотрел на то, как здоровый и молодой мужчина превращается в больного старика. Светлые волосы выкрасила седина, глаза потеряли свою зоркость, на коже трескались морщины. За шесть лет, — эй, это же никчёмный срок даже для человека! — Габриэль Агрест превратился в полутруп. Нурру даже думать не хотел, что творится у его человека внутри. Габриэль кашлял кровью, не переносил яркий свет, практически не ел, потому что любая пища приносила за собой болезненные уколы. Он высох, как та самая хура, и стал колючим, жёстким и очень ядовитым на язык. Единственной водицей для его бедного человека оставались Натали и Адриан. Габриэль боялся потерять их настолько сильно, что даже при одной-единственной мысли об утрате не мог сдержать слёз. Они были прекрасны на вкус. Нурру хотел бы помочь своему человеку, правда. Только вот не мог: квами мотылька переживал очередное начало цикла. Из-за дорогой Эмили оно затянулось на долгие шесть лет, но Нурру не был в обиде на женщину Габриэля и свою подругу. Да и как он мог бы?.. Незавершённый цикл не давал квами поддерживать человека, однако носитель всё ещё продолжал делиться энергией с духом. Возможно, из-за незавершённого круговорота энергии Габриэль чувствовал себя хуже, чем мог бы. Если бы он только согласился на трансформацию… Вот только тогда Грани разойдутся окончательно. А Ледибаг, Кот Нуар и дорогая Эмили ещё не готовы их стягивать обратно. Нурру оставалось только наблюдать. Помогать Габриэлю поднимать предметы, падающие из слабых пальцев. Заслонять собой слишком яркие лампы и задёргивать шторы. Успокаивающе щёлкать, когда Габриэль не мог уснуть. Слизывать восхитительные горькие слёзы, не теряя ни капельки. И надеяться, что когда-нибудь его человек будет плакать от счастья. Ведь даже самое изысканное лакомство приедается.