Долиной смертной тени

Какое-то время Роберт молчал. Все происходящее — начиная от момента, как Ройс вообще оказался в его комнате, мокрый и замерзший, и вплоть до последних сказанных им слов — казалось нелепой шуткой, абсурдом, фарсом, комедией положений. И все же… Все же Роберт чувствовал себя неуютно и скованно, и какое-то новое чувство, острое и неожиданное, словно забралось под воротник его рубашки. Роберт не сразу понял, что это чувство — страх. Ему было страшно. Беспомощно хотелось верить, что все то, что сейчас говорил Ройс, было не более чем шуткой, идиотским розыгрышем. Роберт обернулся и посмотрел на него растерянным взглядом, словно школьник-троечник на учителя. Он не знал, как реагировать. Давно он не чувствовал себя полным идиотом. Ну, пожалуй, уже пора. Новые ощущения — залог остроты мышления, особенно, когда так радикально выбивают из колеи. А ведь не должны. — Если вы думаете, — начал Роберт осторожно и вкрадчиво, собравшись, наконец, с мыслями, — что это очень смешная шутка, то я смею вас огорчить: это вовсе не смешно. Погибла молодая девушка… Да что там — просто девушка! Погибла ваша близкая подруга, а вы предпочитаете рассказывать мне сказки о ведьмах? Так ведь уже не Средневековье на дворе, герр Ройс. «А будь именно оно, — заметил Роберт про себя, — я был бы самым неподходящим кандидатом для таких разговоров. Прийти к инквизитору с жалобой на охоту на ведьм? Серьезно?» Роберт отлично понимал, что выбирает самое лёгкое решение. В какой-то степени — он вдруг поймал себя на этой мысли — он уподоблялся тем людям, что отказывались верить в Бога, поскольку сама возможность веры порождала в них страх и смятение. Представить, что существует в мире сила куда большая, непознаваемая, невозможная и могущественная, чем ты сам, представить — и ощутить собственную ничтожность перед лицом вечности? Это весьма болезненно. В отличие от них, Роберт никогда не сомневался в существовании Господа. Ведь не сомневаются же люди в существовании физических законов, химических реакций или космоса? Бог есть — как вся химия, физика, математика и астрономия одновременно. Непреложный закон, непознаваемый, но ощутимый физически, как гравитация. Разве можно не верить в гравитацию? Однако, прямо сейчас Роберту не хотелось верить. Куда проще жить в мире, где ведьм не существует, мистическое, неведомое не дышит тебе в затылок, а пистолет с серебряными пулями остается не более, чем реквизитом для студенческого театра. Он подошел к шкафу, скрипнул дверцей и достал из кармана своего пальто пачку сигарет. Зажал одну в зубах, нетерпеливо щелкнул зажигалкой, и лишь после этого обернулся. Ройс смотрел на него печально, но как-то даже смиренно. Он будто с самого начала знал, что Роберт ни за что ему не поверит, и пришел лишь из чувства долга, прекрасно понимая, что сам его визит не имеет никакого значения. — А что, — сказал он тихо, — я правда похож на того, кто будет шутить со смертью близкого человека? Кажется, реплика Роберта по-настоящему его задела. Тот тут же смягчился; действительно, некрасиво получилось. Если ты сам — мерзкая циничная божья тварь, то это вовсе не значит, что все остальные люди обладают тем же набором качеств. Священник он, в конце концов, или где? Кто дал ему право судить о людях? — Я так не думаю, — отозвался Роберт мягче, словно бы извиняясь, — но я вижу вас второй раз в жизни, согласитесь. Вы правда думаете, что я поверю в сказки о ведьмах? Может, вы еще и на метле летаете, как в Гарри Поттере? Звучит не слишком правдоподобно. — Вы читали Гарри Поттера? — Ройс так искренне удивился, что, кажется, забыл обидеться, — а я думал, священникам запрещено. Книги о магии, и все такое… — Книги — это просто книги, — меланхолично пожал плечами Роберт, устроился на подоконнике поудобнее и с наслаждением затянулся, — они не могут быть плохими или хорошими. Так бывает только с людьми. Не думали же вы, что мы все поголовно читаем Библию, Часослов или там… Молот ведьм какой-нибудь? Ройс неопределенно пожал плечами, и Роберту тут же стало понятно, что именно так тот и думал. — Обидно как-то, — насмешливо заметил он. Подкалывать Ройса было почему-то очень приятно: он тут же вскидывал взгляд, и под ярким светом ламп его ресницы отливали золотом. — Я ведь не задумывался, как там у вас все устроено. В Ватикане. Роберт посмотрел на него укоризненно, с долей нескрываемого ехидства во взгляде, но промолчал. Рассуждать на тему «как все устроено» ему не слишком хотелось — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Он вообще был не слишком хорош в рассуждениях о Ватикане или об Инквизиции. Тем более, что многое из того, чем Роберт занимался на самом деле, оставалось строго засекреченным. В университете, помнится, он так погрузился в учебу, что приятели в шутку называли его «книжником», и Роберт предполагал, что именно такая карьера его и ждет — тихая, мирная, незаметная работа в каком-нибудь приходе. Хорошо если польском — все ближе к дому. Кто же знал тогда, что все эти знания, полученные в тишине итальянских библиотек, будут служить совсем иному делу. — Послушайте, — начал Ройс снова, явно стараясь лучше подобрать слова, — я пришел к вам потому, что вы единственный человек, который может мне поверить. Кому, как не священникам верить в нечистую силу? Нет, конечно, я мог пойти к отцу Гвардиоле, но… — тут Ройс неожиданно замялся и замолчал. — Но вы не уверены, что он сам не окажется убийцей, — закончил за него Роберт, — да, это естественное предположение. А я — человек не отсюда, никак в ваших интригах не замешанный. — Дело не только в том, — сказал Ройс, — вы ведь приехали для того, чтобы разобраться. Вы приехали, потому что поверили, что тут произошло убийство. — Вы ошибаетесь, — спокойно возразил Роберт, — я приехал, потому что меня сюда отправили. Я человек подневольный, понимаете? Обычный… Государственный служащий, если позволите так выразиться. Это моя работа — разбираться. И если окажется, что это не более, чем несчастный случай… Ну что ж, я вздохну с облегчением, напишу отчет, шлепну печать и забуду обо всем, как о страшном сне. С чего вы взяли, что я буду вас слушать? — Вы не похожи на человека, которому все равно, — Ройс улыбнулся своей кривоватой улыбкой, и Роберт вдруг поймал себя на том, что смотрит на него, не отрываясь, — я не слишком хорошо разбираюсь в людях, но вы показались мне человеком, которому важно докопаться до правды. Я ошибся? — Не знаю, — с досадой отозвался Роберт, — не знаю, честное слово. Возможно… Но как бы там ни было, почему ведьмы? Их существование и в Средневековье-то было под вопросом, что уж говорить про сегодняшний день. Нечистую силу вытеснили блогеры и социальные сети. Роберт, конечно, лукавил. Ему не приходилось лично сталкиваться с ведьмами, но существование сверхъестественного он под сомнение не ставил. Не просто верил, как верят в Дьявола простодушные христиане или сельские священники, но знал, словно аксиому. И в этом знании Роберт не был одинок. Ведь существовала же и по сей день Святая Инквизиция. Не Конгрегация доктрины веры — боже упаси — цивилизованная, политкорректная и толерантная. Но настоящая Инквизиция. Жестокая. Беспощадная к любым проявлениям зла. Рыцари для крестовых походов. МИ-6 для Господа нашего. — Вам необязательно мне верить, — сказал Ройс тихо, — я имею в виду… В существование ведьм, в нечистую силу, в магию… Я от вас этого и не требую. Но вы ведь можете просто рассмотреть это как версию? Пожалуйста? Было еще одно убийство, я знаю точно. И полиция, к сожалению, никак не свяжет одно с другим. Он говорил спокойно и серьезно, ни на чем не настаивая, словно ему вообще было плевать на исход этого спонтанного ночного разговора, но что-то в его голосе, что-то в интонации, которую Роберт никак не мог уловить, подсказало ему, что для Ройса это действительно имеет большое значение. Только ли потому, что погиб близкий для него человек? — Хорошо, — вздохнул он, — хорошо, бог с вами, рассказывайте про второе убийство. В конце концов, подумал Роберт, кинув взгляд за окно и зачарованно рассматривая темный город, щедро залитый дождевой водой, работать ведь все равно надо. И если отец Гвардиола считал, что все произошедшее — не случайность… То сколько таких не случайностей могло произойти? Ройс выдохнул, расслабляясь, словно до самой последней секунды был уверен, что сейчас Роберт вышвырнет его за дверь, взяв за шкирку, словно нашкодившего котенка. Он плюхнулся в кожаное, чуть потертое кресло у двери, тут же проваливаясь в его мягкие объятия, и натянул рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Роберт мимолетно подумал: стоило бы дать ему что-то сухое, а то ведь замерзнет совсем, простудится в своей еще мокрой от дождя одежде. Но вместо этого лишь сменил режим у кондиционера. — В общем, — начал Ройс, озабоченно кусая губы и собираясь с мыслями, — была одна девушка. Я знал ее лично… Да ее много кто знал, она очень классная была, веселая, ее рассмешить — раз плюнуть… Было. Но она не здесь жила. Не в Дортмунде. В Алене — отсюда час ехать, ну недалеко в общем, я туда раньше часто ездил, когда был младше… — И? — подтолкнул его Роберт, почувствовав, что Ройс теряет нить разговора и отвлекается на собственные воспоминания. Это было естественно — сколько Роберту ни приходилось расспрашивать людей о тех или иных ужасных событиях, участниками или свидетелями которых они невольно стали, все то и дело сбивались на разговор о чем-нибудь другом: задавали вопросы о работе священника, вдруг начинали рассказывать про свою семью или друзей, вспоминали истории из прошлого. Никто не хотел возвращаться в настоящий момент, насильно удерживая в голове случившееся. Обычно Роберт с пониманием относился к этим совершенно человеческим, естественным слабостям, но сейчас у него не было на это времени. — И ее убили, — коротко сказал Ройс и вскинул на Роберта взгляд, серьезный и усталый одновременно, — задушили поясом от чулок. Она выступала в кабаре… Танцевала, что-то такое — я знаю только понаслышке, сам никогда не ходил. Ну и… Спала периодически с кем-то. Она была не шлюха, вы не подумайте, просто мужчин у нее было много, они ее обожали, а она была не против, когда много любовников… Полиция решила, что один из них ее и убил. Приревновал, что-то такое… Других улик не было, так что дело быстро закрыли. — А вы откуда знаете такие подробности? — искренне заинтересовался Роберт. — А у меня друг в полиции работает, я попросил — он мне рассказал… — Ройс пожал плечами, — но если вы сейчас спросите, почему я не обратился к нему… Он там ничего толком не решает, не может же он просто взять и открыть дело в ситуации, когда никакого расследования и нет. — Но вы ведь рассматриваете вероятность, — мягко уточнил Роберт, — что полиция была права, и ее действительно убил кто-то из тех мужчин, с которыми она встречалась? Я понимаю, вам неприятно думать так о человеке, которого вы знали лично, но случаи бывают… Всякие. Что бы там ни писали в книжках про Шерлока Холмса, полиция ошибается вовсе не так уж часто. — Но они не знают, что она была ведьмой, — возразил Ройс упрямо, — и что Каролин была ведьмой. Роберт потер виски. К полуночи неизбежно накатила усталость, и разговоры о ведьмах и магии вызывали у него только невыносимую мигрень. Он уже чувствовал, как тянущая, ноющая боль разливается от висков к затылку, медленно, но неизбежно наполняет черепную коробку. Ройс искренне верил в то, что говорил — в этом Роберт не сомневался ни капли. Но он с тем же успехом мог оказаться психом, городским сумасшедшим, который рассказывает сказочки всем, кому не лень, и приезжий священник просто удачно оказался под рукой. По большому счету, нет никакой принципиальной разницы между истовыми христианами и психиатрически больными — и те, и другие в равной степени веруют в вещи, которые не могут доказать, и которые всем остальным кажутся полным бредом. — Знаете, что, — произнес Роберт наконец, стараясь особо не двигаться, чтобы не расплескать боль еще сильнее, — давайте продолжим этот разговор завтра. Уже очень поздно, а ведь вам еще добираться до дома… — Вы мне не верите, — Ройс не спрашивал, но констатировал факт. Роберт пожал плечами и тут же поморщился — виски моментально заныли сильнее. — Я не знаю, — ответил он честно, потому что на вранье, тактично называемое дипломатичным диалогом, у него не осталось сил, — мне нужно подумать об этом. Я позвоню вам завтра, хорошо? Оставьте свой номер телефона… Ну вот там на салфетке записать можете. — «Мы вам перезвоним»… Звучит как фраза из проваленного собеседования, — Ройс криво улыбнулся, но послушно склонился над салфеткой, торопливо записывая цифры, и рыжая его челка упала на лицо, невесомо скользнув по светлой коже. — На работу я вас не взял бы, это правда, — Роберт спрыгнул с подоконника, — мне действительно нужно обдумать все, что вы мне сказали. Вы же не думали, что я прямо сейчас побегу спасать мир? Я вам кто, Чип и Дэйл? Джон Константин? — Вы удивительно хорошо разбираетесь в поп-культуре для священника, — насмешливо отозвался Ройс, выбираясь из кресла, — Гарри Поттер, Джон Константин… Что дальше — Люцифер Нила Геймана? — Предпочитаю Пратчетта, — Роберт усмехнулся, распахивая перед Ройсом дверь номера, — идите уже, в конце концов. Он закрыл за Ройсом дверь и несколько секунд стоял, тупо рассматривая темное дерево, не двигаясь с места. Роберт не соврал — сил у него действительно не осталось. Ему казалось, что из привычной, понятной, упорядоченной реальности Ватикана он попал в какую-то абсурдную постмодернистскую пьесу. В жизни такое не любил и уж точно не планировал становиться непосредственным участником событий. Роберт любил порядок. Порой ему казалось, что он пришел к Богу лишь потому, что католическая религия естественным образом принесла в его жизнь смысл и упорядоченность существования. Роберт точно знал, зачем нужен он сам, какую роль он играет, что он делает, и что будет дальше. Сталкиваясь с другими людьми — хаотичными, несчастными, сомневающимися, то и дело беспомощно мечущимися в поисках смысла жизни — Роберт осознавал, насколько ему повезло. Он всегда знал, что можно, а что нельзя. Что должно, а что не должно. Ройс, со своими рассказами о ведьмах и магии, со своей слепой уверенностью в том, что произошло убийство, со своими дурацкими шутками и чертовыми рыжими ресницами причинял Роберту почти физическую боль. В конце концов, он вздохнул, дернул плечами и прошел в ванную. Ничто не успокаивало Роберта и не помогало сосредоточиться так хорошо, как вода. Еще в юности, когда он готовился к экзаменам для поступления в университет, то предпочитал уходить или уезжать к озеру, чтобы там, сидя на заросшем травой берегу, читать учебники, позволяя озерной воде почти касаться голых ступней. Сейчас, однако, перед ним стояла куда более сложная задача, чем вступительный по алгебре. Роберт набрал полную ванну, разделся и забрался в воду, тут же погрузившись в нее с головой. Стало тихо и спокойно. Он закрыл глаза, позволяя себе расслабиться, удерживая дыхание до тех пор, пока не заболело в груди. Лишь после этого вынырнул, жадно глотнул воздуха и откинулся на бортик ванны, рассеянно рассматривая светлый потолок. Кран закрутил плохо — мелкие капли продолжали падать, звонко ударяясь о гладь теплой воды, и этот звук, отсчитывающий секунды, словно импровизированный метроном, помогал сосредоточиться. Кап-кап-кап. Все же у него отлично получилось выгнать Ройса, напирая на позднее время и усталость. Нет, конечно, это было правдой — Роберт действительно устал, и все эти новые неучтенные переменные сводили его с ума. Но дело было не только в этом. В первую очередь — не в этом. Что бы там Ройс не думал о жизни священников в Ватикане, Роберт — даже будучи инквизитором — не сталкивался с мистикой каждый день. Ха! Хотелось бы ему быть персонажем комикса, действительно эдаким Джоном Константином — красивый сексуальный священник разгадывает таинственные преступления и побеждает демонов в перерывах между мессами и запоями. Отличная была бы жизнь, яркая, веселая и быстрая. Жаль, абсолютно невозможная. Даже Святая Инквизиция знала о мистическом не так много. Конечно, Роберт слышал рассказы о священниках, которым доводилось встречаться с демонами и проводить экзорцизмы, но все это казалось ему таким далеким. Последние правдивые случаи датировались началом прошлого века, а потом — как отрезало. Будто после Первой Мировой все ведьмы, демоны и вампиры затаились и не горели желанием высовываться. Даже тот факт, что Роберт говорил об этом с кардиналом Сепе, ничего, в принципе, не менял — нечистая сила была так же непостижима, как и Господь Бог: все в него верили, теоретически у кого-то были доказательства его присутствия, и таких людей называли святыми, но никто не сталкивался с ним лично. Нет, Ройс определенно переоценивал возможности и знания Ватикана. Кап-кап-кап. Роберт ему поверил. Глупо, конечно, верить в эти россказни о ведьмах без малейших доказательств. Ему вообще не хотелось думать о мистике по-настоящему, всерьез. Это пугало до чертиков. И все же — поверил. Потому что это согласовывалось с тем, что Роберт чувствовал сам. С тем противным, тянущим, липким ощущением, которое преследовало его весь день, не отпуская даже сейчас, в ярко освещенной ванной комнате дорогого отеля. Интересно, насколько этично инквизитору расследовать убийства ведьм? Пожалуй, Торквемада бы не одобрил. Или все же убийство — это просто убийство, и нет никакой разницы, кто стал жертвой, а церковь должна защищать и понимать всех одинаково? Бог есть любовь и сострадание или же Бог есть карающая длань, орудием которой становится Святая Инквизиция? Эти вопросы и в любой другой день были бы слишком сложны, а уж в первый день расследования — так и подавно. Роберту вдруг ужасно захотелось прямо сейчас позвонить своему бывшему наставнику, отцу Юргену, чтобы рассказать обо всем и получить хоть какой-нибудь совет. Однако, ему не позволено было разглашать детали дела лицам, не принадлежащим к инквизиции, а Юрген Клопп вот уже два года как покинул лоно католической церкви. Роберт не мог его за это осуждать — десять лет в горячих точках в ком угодно разовьют кризис веры, и каждый человек справляется с ним по-своему. Юрген вот бросил все, переехал в Швейцарию и открыл там пивной бар, о чем мечтал еще с юности. И Роберту — пусть он никому об этом не говорил — порой казалось, что в те моменты, когда Юрген выслушивает за барной стойкой пьяные излияния очередного постоянного посетителя, он делает для Бога куда больше, чем добрая половина всех священников мира. Кап-кап-кап. Роберт лежал, закрыв глаза, вслушиваясь в мерный стук капель, и все никак не мог успокоиться. Мысли отчаянно бились в голове, словно пойманные птицы. Вода в ванне быстро остывала, но Роберту не хотелось двигаться, даже чтобы добавить горячей. Он медленно вдохнул и выдохнул, усилием воли заставляя себя сосредоточиться. Спокойствие и порядок. Вот с чего нужно начинать. Ройс, со всеми своими идеями и мистикой, может и дальше пребывать в хаосе, а Роберт выбирает спокойствие. Спокойствие. И порядок. Pater noster, qui es in caelis, sanctificētur nomen tuum. В конце концов, его высокопреосвященство, кардинал Сепе, никогда не отправил бы Роберта, не будучи уверенным, что тот справится. Здесь, в Дортмунде, нужны именно те качества, которыми Роберт обладает в полной мере — упорство и рассудительность. Разум и логика. Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terrā. Это всего лишь еще одно дело. Всего лишь работа. Да, непростая. Да, возможно, в этом случае Роберту придется столкнуться с чем-то, с чем раньше сталкиваться не приходилось. Но с чего он взял, что не справится? Panem nostrum quotidiānum da nobis hodie, et dimitte nobis debĭta nostra, sicut et nos dimittĭmus debitorĭbus nostris. Если это и будет испытанием веры, то Роберт готов к нему, и продолжит поступать так, как требует от него Господь Бог, заключенный в его собственной совести. Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo. Amen. Роберт на мгновение запнулся, молча, одними губами произнося последние строки молитвы. Вода в ванне остыла совсем, и он почувствовал, что дрожит, и эта дрожь удивительным образом помогла ему до конца очистить голову от лишних мыслей. Практически. «… не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого?..» В мыслях мелькнула коротким воспоминанием кривая улыбка Ройса и прядь рыжих волос, скользнувшая по скуле. Роберт недовольно тряхнул головой и резко потянулся за полотенцем. Конверт лежал у самой двери, выделяясь на фоне темного пола. Роберт, однако, заметил его далеко не сразу; по утрам он бывал томно задумчив, и некоторое время ходил по номеру кругами, с зубной щеткой во рту, прежде чем обратил на него внимание. Белоснежное пятно на фоне темного паркета. Непозволительная рассеянность! Впрочем, у Роберта было оправдание — спал он в эту ночь отвратительно, часто просыпаясь от мучительных, липких кошмаров, которые то переносили его в далекое прошлое, заставляя вновь и вновь переживать давно забытые, как ему самому казалось, воспоминания, то вдруг порождали новые воспоминания и новых чудовищ, помещая их в сумрачный, мрачный, нереалистичный Дортмунд. Он присел на корточки и несколько секунд рассматривал конверт, однако тот был совершенно обычным и ничем не отличался от своих собратьев из плотной белой бумаги, какие можно купить в любом почтовом отделении любого города мира. Никаких надписей, никаких опознавательных знаков — Роберт взял конверт в руки — даже на оборотной стороне. И тем не менее, таинственное послание предназначалось именно ему. Судя по всему, конверт подсунули под дверь ночью, в те тихие предрассветные часы, когда Роберт все же забылся нервным и поверхностным сном, но, слава богу, уже без кошмаров. Произойди это раньше, Роберт, пожалуй, заметил бы его, когда вставал выпить холодной воды. Хотя с вниманием у него в последнее время были проблемы. Роберт сел на кровать и неторопливо, осторожно вскрыл конверт, стараясь как можно меньше его повредить. Потом помедлил и вытряхнул содержимое на покрывало. Там было немного — на кровать упала одна-единственная карта, рубашкой вверх, слишком крупная и плотная для обычной игральной. Потрепанная, потертая, будто бы ее вытащили из какой-то старинной колоды, что предназначалась не для торопливой игры в покер, но для… Гадания? Роберт взял карту в руки. На оборотную ее сторону был тонко нанесен чернильный рисунок, словно бы нарисованный от руки. Впрочем, почему — словно? Судя по виду карты она и впрямь была создана вручную. С карты на Роберта смотрел человек в короне, который держал в одной руке поднятый меч, а в другой — весы. Надпись снизу гласила: «Justice». Подобный рисунок Роберт уже видел. Он никогда не брал в руки карт Таро, однако ему доводилось сталкиваться с ними, лет шесть назад, во время одного из первых самостоятельных расследований. В тот год ему пришлось поехать в Евле — небольшой городок на шведском севере, где в крошечной, чуть ли не единственной на весь город, католической церкви служил священник, в чьей нравственности засомневался Папский престол. Дело оказалось весьма щекотливым, и Роберт не был уверен, что сумеет разобраться в нем со всей деликатностью. Большую часть времени, не занятого бесконечными разговорами и поиском доказательств — или же опровержений — он проводил в маленьком темном баре в трех кварталах от хостела, где остановился. Пил он там, впрочем, исключительно кофе и целыми днями сидел, закопавшись в свои записи и документы. Лишь изредка Роберт поднимал голову — неизменно, чтобы посмотреть на девушку, что сидела за барной стойкой. Высокая, светловолосая, тоненькая, словно ивовое дерево, она то читала книгу, то вскакивала с высокого барного стула, чтобы выскользнуть за дверь с пачкой сигарет, на ходу щелкая зажигалкой, то общалась с барменом на певучем шведском языке, которого Роберт совсем не знал, и потому самый обычный разговор казался ему музыкой. А вечерами — совсем поздно, когда приходили постоянные посетители, а на каждый стол ставили толстую свечу в бронзовом подсвечнике — она гадала на картах Таро всем желающим, раскладывая свою колоду прямо на потертой барной стойке, между пустыми рюмками из-под виски. Роберт никогда не просил ему погадать. Девушка не предлагала — с первого же взгляда заметила воротничок священника, уважительно кивнула и улыбнулась робко, совсем по-девичьи, и Роберту показалось, что она гораздо младше, чем хочет выглядеть. Несколько раз они курили вместе на заднем дворе, почти соприкасаясь локтями, и этот молчаливый ритуал делал их словно бы сообщниками, заговорщиками. Голова Роберта постоянно была занята расследованием, но в эти краткие минуты, когда они стояли рядом, синхронно затягиваясь и выдыхая дым в морозный северный воздух, Роберт чувствовал, что его отпускает. В последний день, когда расследование было завершено, отчет написан, а обратный билет в Рим куплен, Роберт зашел в бар попрощаться. Они вновь стояли на улице, он помог девушке прикурить сигарету и сказал по-английски: «я уезжаю утром». Она, кажется, не поняла ни слова, но поняла интонацию, потому что растерянно посмотрела на него, потом кивнула, а потом, отведя руку с сигаретой в сторону, чтобы не дай бог его не обжечь, привстала на цыпочки и коротко поцеловала в губы. Это был совсем простой поцелуй, почти целомудренный, но Роберта кинуло в жар так мгновенно, что он еще долго не мог перевести дыхание. Ничего больше — они не виделись утром, никогда не встречались после, но порой, особенно во время долгих перелетов, или стоя на улице около очередного бара, закуривая очередную сигарету, Роберт задумывался — что могло бы быть, ответь он ей в тот ноябрьский вечер? Изменилось бы что-то в его жизни? Пошло бы иначе? И этот инцидент — иначе и не назовешь — остался бы кратким грехом, тремя строчками на исповеди? Роберт задумчиво покачал головой и рассеянно положил карту вместе с конвертом на прикроватную тумбочку. Таинственное послание, несомненно, требовало особого внимания, но прямо сейчас он не был готов думать об этом всерьез. Тем более — и Роберт склонялся именно к этой версии — присланная ему карта могла быть какой-то извращенной попыткой Ройса все же привлечь его к расследованию. Роберт никогда не поддавался на провокации. Он всегда действовал по заранее продуманному плану — этим и брал. Если уж говорить откровенно, Роберт и сам думал о том, чтобы встретиться с Ройсом еще раз и задать ему все те вопросы, что неизбежно накопились за долгую ночь. Стоило все же запросить материалы того, первого убийства, подкинуть очередную непростую задачку аналитикам Ватикана, съездить на место преступления, узнать подробности… Но Роберт старательно откладывал все эти дела, словно неизбежный визит к стоматологу. Утро было ясным, солнечным, теплым, и в такую погоду ужасно не хотелось думать ни об убийствах, ни о мистике, ни о чем бы то ни было мрачном и непонятном. За утренним кофе, неудобно устроившись на витом металлическом стуле в самом углу кофейни, Роберт прямо на салфетке набросал примерный план действий. В первую очередь его интересовала квартира Каролин Бюс. Если Ройс (Роберт поморщился — ему не нравилось, что это имя всплывает в его мыслях слишком часто) все же прав, и это было убийство, и если отец Гвардиола все же прав, и Каролин знала убийцу и разговаривала с ним по телефону на повышенных тонах, то в ее квартире вполне могут быть доказательства общения с преступником. Или же — и такую версию Роберт рассматривал в равной степени — доказательства естественных причин смерти. Каролин жила в одном из спальных районов на самой окраине Дортмунда. Если верить гугл картам, почти сразу за последними домами начинались бескрайние немецкие поля и уютные крошечные городки, которые словно бы сошли с рисунков из учебника по всемирной истории. Заказывать такси Роберту не хотелось. Выйдя из кофейни, он быстрым шагом отправился к ближайшей трамвайной остановке. Посмотреть на город из окна общественного транспорта ранним утром буднего дня — что может быть лучше? В юности это было одним из любимых его развлечений: сесть в любой автобус, не глядя на номер или маршрут, и, заткнув уши наушниками с любимой музыкой, мерно покачиваться в такт движению транспорта, отправляясь из ниоткуда в никуда. В такие моменты Роберту казалось, будто бы его самого вовсе не существует, и это делало его особенно счастливым. Чаще всего он поступал так после смерти отца. За окном трамвая неторопливо, с истинно немецким, бюргерским достоинством проносились дома, и пряничная остроконечная архитектура удивительно переплеталась с современными, стеклянными, нарочито причудливыми зданиями. Роберт даже засмотрелся — у него было не слишком много свободного времени на осмотр достопримечательностей, и такую поездку вполне можно было рассматривать как автобусную экскурсию. Чуть позже цветные дома в центре города сменились зеленью аллей, и мимо замелькали аккуратные коробки спальных малоэтажек, рядом с которыми словно бы сами по себе вырастали детские площадки. Это был уже настоящий Дортмунд, Не туристическая его, выставочная часть, где на каждом углу продавали свежие брецели, а в каждом втором доме можно было купить атрибутику местной футбольной команды, но город как место, где жили, просыпались, работали, влюблялись, смеялись и плакали люди. Роберт вышел на улицу на одной из остановок, даже не услышав название. Дальше он решил идти пешком. Не то чтобы в этом была какая-то особая необходимость, но ему хотелось пройти по тем же улицам, по которым ходила Каролин, мимо магазинов, в которые она заходила, мимо площадок, где она, быть может, качалась по вечерам на качелях, разговаривая по телефону… В этом не было смысла. По крайней мере, большая часть знакомых Роберту людей его бы не увидела. Но он видел. Трех-, четырехэтажные дома вокруг были густо расписаны граффити. Они, судя по всему, были с самого начала задуманы разноцветными — то тут, то там был виден основной тон, изначальная задумка неизвестных архитекторов. Но поверх краски увлеченные райтеры уже нанесли свои творения, и прогулка между домов превращалась в импровизированный музей современного искусства. С торца одного из них смотрел двухметровый Иисус, нарисованный в стиле комиксов. Роберт даже остановился взглянуть поближе; снизу тянулась надпись «Иисус любит тебя», и он непроизвольно усмехнулся и потянулся за смартфоном, чтобы сфотографировать на память. В отличие от многих других служителей католической церкви, Роберт не имел ничего против такого отношения к Богу. В конце концов, какая разница, как именно верить, если вера сама по себе — суть движение сердца, выраженное в деяниях во имя Господа нашего? Квартал спустя, завернув за угол, Роберт чуть не врезался в выставленное прямо на тротуар бархатное кресло с резными ручками. Обивка его была истерта до такой степени, что из многочисленных протертых дыр торчали нитки и синтетические внутренности. Судя по всему, кресло никого не смущало — оно стояло у края дома, одним своим боком прислонившись к кустам шиповника, будто бы именно там и было его неизменное место. Роберт с легкой, еле уловимой тоской подумал о том, что в Варшаве все было совсем по-другому. Иной город. Иные люди. Иная жизнь. Его детство прошло в других декорациях. В конце концов — солнце неумолимо ползло по небосклону к полудню — он отыскал нужный дом. Тот стоял в середине квартала и выглядел излишне узким среди своих приземистых квадратных собратьев. Весь четвертый этаж был мансардным — косые окна поблескивали на ярком солнце. В тот момент, когда Роберт, подняв голову, рассматривал крышу, дверь дома открылась, и он машинально посторонился, придерживая ее. Сонная девушка с длинными волосами, завязанными в высокий хвост, вышла с тяжелой детской коляской, рассеянно посмотрела на Роберта и кивнула в знак благодарности. Он улыбнулся в ответ и проскользнул в приоткрытую дверь, прежде чем ее закрыть. Внутри было прохладно, тихо и гулко. Звук шагов эхом разлетался по стенам и был отчетливо слышен в сонной, спокойной тишине дома. Роберт поднимался медленно, рассматривая входные двери, проводил ладонью по полированному дереву перил. Каролин поднималась по этой лестнице каждый день. Забирала корреспонденцию из почтового ящика, поудобнее перехватывала пакет из ближайшего продуктового, по дороге на свой, последний этаж, читала смс в телефоне. Здоровалась с соседями, может быть дружила с той девушкой, что вышла с коляской. Просто жила — как живут десятки, тысячи других людей. С которыми ничего не случается, и им удается прожить спокойную и долгую жизнь. Каролин не удалось, потому что она что-то сделала иначе. Свернула с привычной, проторенной дорожки — и что-то неуловимо изменилось. Что же? Роберт остановился у нужной двери и несколько секунд пристально ее рассматривал. Ключей у него, конечно, не было. Впрочем, за последние несколько лет работы он наловчился справляться подручными средствами во всех ситуациях, когда не удавалось иначе. Набор отмычек Роберт носил во внутреннем кармане, перекладывая его каждый раз, когда переодевался, и, надо сказать, это привычка была неописуемо полезна. Достав тяжелую связку, он опустился на колени перед дверью. Словно для молитвы — эта мысль показалась Роберту крамольной и гомерически смешной одновременно, и пришлось дать себе мысленный подзатыльник, чтобы успокоиться. Замок был простым, Роберту такие уже попадались, вскрыть его — раз плюнуть. Раз это так легко для него, непрофессионала, то кто еще мог без труда проникнуть в квартиру одинокой девушки? Связка отмычек слегка позвякивала, и этот звук, обычно практически неслышный, в тишине подъезда заполнял собой все пространство. Роберт искренне надеялся, что в это время суток в квартирах никого нет — в противном случае, он будет выглядеть очень, очень нелепо. Выглядеть нелепо Роберт просто ненавидел. Он уже почти справился с замком, мягко, плавно и бережно поддевая отмычкой скользкий язычок, как вдруг дверь резко распахнулась, и Роберт еле успел отшатнуться, чтобы ему не сломали нос. А потом поднял взгляд и пожалел, что нос ему все же не сломали. Это, пожалуй, отвлекло бы всех присутствующих от неловкости сложившейся ситуации. На пороге стоял Ройс. Он смотрел на Роберта сверху вниз, молча и ошарашенно, и Роберт вдруг осознал, что стоит перед ним на коленях, не менее ошарашенный, и, случись подобная сцена в иных обстоятельствах, она могла бы выглядеть почти неприлично. В конце концов, с досадой подумал он, еще не перед одним человеком ему не доводилось оказываться в таком количестве идиотских ситуаций: то через окно в церковь влезает, то вскрывает дверь чужой квартиры… Несколько секунд они молчали. Ройс, судя по всему, подбирал слова, а Роберт просто не хотел начинать диалог первым, поскольку любая фраза сейчас звучала бы, как оправдание. — Ну, здравствуйте, — сказал Ройс наконец и сделал шаг в сторону, — вы заходите, что ли, святой отец, раз уж пришли. В его голосе откровенно скользнула насмешка, и Роберт не мог за это осуждать. Он поднялся на ноги и машинально отряхнул брюки от пыли. Ройс стоял перед ним, сунув руки в карманы своих узких джинсов, и смотрел с ожиданием и немым вопросом. Рукава его черной толстовки были закатаны, и взгляд Роберта зацепился за чернильную вязь татуировки, что оплетала левую руку от запястья и до локтя. Может быть и выше, но выше Роберт уже не видел. На мгновение он даже пожалел, что не может увидеть узор полностью. — Не знал, что священники и таким занимаются, — заметил Ройс, пропуская Роберта в квартиру и захлопывая за ним дверь, — у вас очень… Оригинальный набор умений, святой отец. — Я просто разносторонний человек, — рассеянно отозвался Роберт. Он внимательно рассматривал узкую прихожую: поймал собственное отражение в зеркале на стене, нашарил взглядом металлическую икеевскую вешалку, полностью забитую одеждой; пара свитеров была кинута поверх пальто и курток, будто их стянули прямо здесь, на пороге, в попытке как можно скорее раздеться. Такое отношение к одежде Роберт совершенно не одобрял. Ройс щелкнул замком на входной двери, неловко протиснулся мимо Роберта, задевая его плечом, и на мгновение оказался совсем близко. Роберт даже почувствовал запах его кожи, шампуня для волос и плотной ткани толстовки, и эта смесь ароматов показалась ему удивительно приятной. — То есть, вам такое можно? Вскрывать замки? А как же грехи, и все такое?.. Я не очень разбираюсь в религии, знаете, но это как-то слишком. — Так на богоугодное дело же, — не моргнув глазом, пояснил Роберт. Ройс хмыкнул. — Вы еще скажите, что с божьей помощью. — Ну вообще было бы неплохо. Ройс вскинул взгляд, и пару секунд они смотрели друг на друга. Потом Ройс не выдержал, заржал первый, прижимаясь спиной к стене и запрокидывая голову, а Роберт заулыбался вслед за ним, с трудом сдерживая смех. Предельно нелепая, комичная ситуация: они стоят вдвоем в прихожей чужой квартиры, так близко, что почти касаются друг друга, и смеются, словно подростки, над случайно брошенной фразой. Не от того, впрочем, что она такая уж смешная, а от переизбытка жизни и безумия, которое невозможно сдержать. Роберт не знал, что так бывает. — Не знал, — сказал он, успокоившись наконец, — что у вас были ключи. Вы не говорили. — Так вы не спрашивали, — парировал Ройс и прищурился, — спросили бы прямо, я бы ответил. А так сами виноваты. — Ну естественно, — смиренно согласился Роберт, — но мое присутствие здесь еще как-то можно объяснить, а вот ваше — уже сложнее. — Ну, смотрите, — Ройс пожал плечами и прошел в комнату, а Роберт пошел за ним, неизменно цепляясь взглядом за рыжий затылок, — тут два варианта. Либо я, так же как и вы, ищу хоть какие-то улики… Либо заметаю следы, потому что я и есть жестокий и беспощадный убийца. Выбирайте тот, который вам больше нравится. — Оба не очень нравятся, — признался Роберт, — но я выберу первый. Много нашли? Он остановился на пороге комнаты, чувствуя себя неприятно чуждым здесь. Всегда, сколько бы ему ни приходилось оказываться в чужих квартирах, Роберт ощущал себя неловко, переступая порог. Эти квартиры всегда были такими… Человеческими. Обжитыми. Наполненными жизнью: сотнями историй, тысячами пробуждений, завтраков, разговоров по телефону, миллионами крошечных воспоминаний, которые хранились не только в вещах, но в ощущениях и запахах. Это был чей-то дом. И Роберт всегда задумывался — есть ли дом у него самого? Аскетичная, светлая квартира в Риме, на виа дель Телеграфо? Не более, чем убежище. Общежитие миланского университета, где за годы обучения он провел множество бессонных ночей над учебниками? Перевалочный пункт. Родительский дом под Варшавой? Он в большей степени состоял из детских воспоминаний, чем из фундамента и кирпичных стен. Если дом — это место, где тебя всегда ждут и любят, то Роберта не ждал никто, кроме Бога. — Ничего не нашел, — признался Ройс, устраиваясь на неприметном сером диване, деревянные ножки которого тут же недовольно скрипнули, — я подумал… Если она знала убийцу, если говорила с ним, общалась с ним — вдруг здесь что-то есть? Я просто не знаю, что важно, а что нет. Как проводить обыск. У детективов в сериалах это так просто получается… — Ну вы же не Шерлок Холмс, — заметил Роберт, — с телефона начните. Или с компьютера. Вы знаете пароль? — Нет, но могу попробовать подобрать. Каролин никогда особенно не заморачивалась такими вещами. Ей было все равно, что кто-то прочитает или увидит что-нибудь… Говорила, ей нечего скрывать. — Так не бывает. — Все бывает, — философски сказал Ройс и поставил на колени ноутбук, поблескивающий в полумраке комнаты, — а то, что не бывает, просто еще не случилось. — Нет, — вздохнул Роберт, — для убийцы вы все же излишне болтливы. Он сунул руки в карманы пальто и принялся неторопливо обходить комнату, рассматривая детали. Квартира Каролин была небольшой. Типичное жилье одинокой девушки: одна-единственная комната, с кроватью в углу, застеленной лоскутным покрывалом — серые и лимонные квадраты — приземистый диван у окна. На широком подоконнике явно устроили рабочее место — по всей поверхности были разбросаны книги, обрывки записей и несколько цветных ручек. Деревянный стеллаж от пола до потолка был также забит книгами, а на свободных местах стояли нелепые фарфоровые безделушки, какие обычно покупают в интерьерной агонии, пока обставляют квартиру, а потом никогда не вытаскивают из упаковок. Каролин, видимо, они действительно нравились. Роберт вышел из комнаты и толкнул ближайшую дверь, щелкнул выключателем. Теплый свет ламп осветил маленькую ванную комнату, выложенную белым кафелем. Все вокруг казалось таким обыденным, стерильным. Банальным — вот хорошее слово. Роберт слегка разозлился на себя. Хорошая жизнь, да? Хороший алкоголь, хорошая еда, хорошая работа, хорошая квартира? За своим идеальным, продуманным, размеренным существованием, выстроенным, словно Кубик Рубика, собранный со всех своих сторон, он забыл, как живут нормальные люди. Те, у которых нет метафизического божественного щита, а также вполне материальной поддержки Ватикана. Обычные люди. «Это не они — обычные, — напомнил себе Роберт, — это ты — обычный. А они необыкновенные. Разные. Сильные». Из всех смертных грехов Роберт Левандовски был сильнее всего подвержен гордыне. И, слава богу, помнил об этом. Он открыл зеркальный шкафчик над раковиной, подробно рассмотрел многочисленные косметические баночки. Потом вышел из ванной. Прошел на кухню. Что-то должно было быть не так. Роберт чувствовал это почти неосознанно. Каролин убили не здесь, это верно, но ведь не один день она жила, подозревая, что что-то может произойти. Ее привычная, повседневная жизнь дала сбой, поменялась, и все пошло по другому пути, по другим рельсам. Это не могло пройти бесследно. Пара грязных тарелок в раковине — сюда никто не заходил после ее смерти? Цветная кружка на деревянном узком столе — на дне еще плещется давно остывший кофе, подернутый мутной пленкой. Электрическая плита на две конфорки, пузатый стеклянный чайник. Календарь с репродукциями картин Ван Гога на стене — все майские дни были аккуратно, наискось зачеркнуты синим маркером. Вплоть до дня смерти. Что люди отмечают так старательно, не забывая ни про один день? — Ройс, — вполголоса позвал Роберт, не особо надеясь, что тот услышит, но диван в комнате тут же жалобно скрипнул, и раздались торопливые шаги, — Каролин что-то планировала? Какую-то важную дату? — А? — Ройс зашел на кухню, остановившись на пороге, и прислонился к косяку, — это вы о чем? — Календарь, — Роберт кивнул на стену, — чего она ждала? Вы не знаете, что она могла планировать? Ройс нахмурился и подошел ближе, с легкой растерянностью во взгляде рассматривая календарь. Несмело тронул пальцами одну из дат, словно погладил глянцевую поверхность. — Не знаю точно. Может быть, поездку? Она должна была уехать на конференцию в конце июня… Рассказывала мне детали пару раз, но там было столько медицинских терминов, что я ничего не запомнил. — Она делала так раньше? — уточнил Роберт. Ройс с досадой дернул худым плечом. — При мне — нет, — коротко отозвался он и прошелся по кухне, рассматривая предметы. В точности, как это делал Роберт за минуту до этого. Но не так же. В поведении Ройса сейчас было так много нервной злости, что Роберт никак не мог ее пропустить, не заметить. Она сквозила в каждом движении, в том, как Ройс хватал то одну, то другую вещь, крутил в руках и тут же ставил обратно. Открывал и закрывал дверцы кухонных шкафчиков, невидящим взглядом скользил по содержимому. Влетел бедром в угол стола, ударился — кажется, сильно — но сам не заметил этого. Он злился на себя. Так сильно, что эта злость затуманивала голову и не давала ясно мыслить. Все здесь, каждая вещь, каждая деталь, включая записи на календаре, напоминала Ройсу о том, что он мог заметить — но не заметил. Мог сделать — но не сделал. Мог спасти — но не спас. Будь Роберт другим человеком, будь он священником в большей степени, чем инквизитором, будь он лучше, добрее и ближе к Богу, он обязательно нашел бы нужные слова, чтобы успокоить Ройса и вернуть ему веру в себя. Смог бы напомнить, что тот ни в чем не виноват. Первый раз в жизни Роберт пожалел, что он такой, какой есть. — Вы разобрались с ноутбуком? — спросил он, и голос звучал хрипло; в горле пересохло. — Нет, пока не получилось, — коротко отозвался Ройс, — я возьму его с собой… Попробую все же угадать пароль. Хотя, — Роберт не видел его лица сейчас, но по звучанию голоса догадался, что Ройс кривит губы в улыбке, — какое это имеет значение? Вы ведь все равно мне не верите. Он стоял, чуть сгорбившись, ссутулившись, как все высокие люди, и его спина под темнотой толстовки казалась худой и хрупкой. Беззащитной. Роберт смотрел на нее, угадывая под тканью движение лопаток, и не мог отвести взгляда. — Это не так, — сказал он тихо, и голос звучал будто неестественно; Роберт откашлялся и повторил увереннее, — это не так. Я вам верю. — Что, простите? — непонимающе спросил Ройс после секундного молчания. На мгновение у Роберта закружилась голова от собственной смелости. Еще не поздно было пойти на попятную, сменить тему, пошутить, сосредоточиться на расследовании, как на сложной, но вполне решаемой задаче. Работать так, как он привык — планомерно, тщательно, кропотливо собирая все детали в единую картину. Не впускать в свою жизнь магию, охоту на ведьм и другую бессмысленную мистику, которая вполне могла оказаться полным бредом, а значит — Роберт потерял бы много времени, которое так ценно. — Я вам верю, — повторил он, не позволяя собственным страхам взять верх, — в то, что вы говорили мне вчера… Я вам верю. — И с чего это вы вдруг поменяли свое мнение? — напряженно, как-то даже не особо радостно уточнил Ройс, все еще стоя к Роберту спиной. — Считайте, что я просто переспал с этой мыслью. Но… — Роберт замялся, — вы ведь понимаете, что мне нужны доказательства? — Того, что убийства связаны? Но я ведь уже сказал вам… — Того, что магия существует, — хрипло сказал Роберт и закашлялся снова. Ему казалось, что прямо сейчас он по собственной воле делает шаг в неведомый омут, у которого нет дна, в смутной надежде, что это даст хоть какой-нибудь результат. «Дай мне сил, Господи, пройти этот путь до конца и не оступиться.» — Вы хотите, — медленно уточнил Ройс, глубоко вдыхая и выдыхая, будто бы тоже принимал сейчас тяжелое и важное решение, — чтобы я показал вам магию? Доказал, что я действительно… Что это по-настоящему? «Нет, черт возьми, нет, я не хочу в это ввязываться, я не хочу это видеть, мне вовсе неинтересно, прости меня Господи, я не хочу быть причастным…» — Да, — согласился Роберт, — да, я хочу именно этого. Из крошечной кухни будто бы выкачали весь кислород; по крайней мере, дышать Роберту было тяжело, и каждый вдох давался с неимоверным трудом. Ройс нервно дернул плечом, а потом повернулся, вскинул на Роберта почти отчаянный взгляд зеленых глаз и коротко кивнул. — Ладно. Ваша взяла. Все честно, не можете же вы поверить мне на слово, а пока все, что я говорил — это были просто слова… Нагрузил вас историями о ведьмах, как последний дурак, и не подумал, как это может звучать… Для меня-то все иначе, я в этом живу… Ну, вы понимаете. — Не понимаю, но это неважно, — Роберт старался дышать мерно, в голове четко считая вдохи и выдохи, чтобы сознание оставалось ясным, — как работает ваша… Магия? Вам придется везти меня в какой-нибудь Стоунхендж, или у вас есть… Не знаю… Волшебная палочка? — Никаких волшебных палочек, никаких Стоунхенджей, — покачал головой Ройс и принялся сосредоточенно копаться в кухонных ящиках, с грохотом выдвигая то один, то другой, — все гораздо проще. Магия вообще… Она, знаете, очень простая вещь. Примитивная, я бы даже сказал. Вы небось слышали истории про всякую там кровь девственниц, цветок папоротника и прочую лабуду? Забудьте, это полная хрень. Он говорил что-то еще, но Роберт не слишком вслушивался, хотя тембр голоса Ройса удивительным образом его успокаивал. Он наблюдал — и происходящее все еще казалось ему абсурдом. Ну какая может быть магия вот так просто, на чужой кухне, среди немытой посуды и просроченных продуктов в холодильнике? В приоткрытое окно рассеянно светило полуденное солнце, с улицы доносились звонкие голоса детей, мерный гул машин, шелест деревьев на ветру. Обыденная симфония любого города, понятная и привычная обстановка, в которой нет места мрачному, готическому и волшебному. Но вот Ройс наконец нашел то, что искал, задвинул ящик и небрежно сел на край стола. В правой руке он неловко держал кухонный нож и сосредоточенно рассматривал запястье левой, будто пытаясь прочитать тайные знаки на бледной коже. — Это вы меня зарезать решили, чтобы я никому ничего не рассказал? — нервно пошутил Роберт. — Да делать мне больше нечего, — отмахнулся Ройс. А потом резко, молниеносно — Роберт не успел отследить движение, а потому на мгновение задохнулся от неожиданности — махнул хромированной сталью по запястью, наискось. Не поморщился даже и отрицательно покачал головой, когда Роберт сделал шаг к нему — все, мол, в порядке. Наверное, Ройс привык. Все его движения, машинальные и отточенные, говорили об этом. Как он отложил нож в сторону, как поднес запястье к губам — кровь медленно стекала по предплечью, и Роберт зачарованно наблюдал, как густо бордовые подтеки пересекают темную вязь татуировок, оставляя следы на бледных чистых участках кожи. Ройс говорил что-то, но очень тихо, и Роберт не слышал, а когда прислушался, то ничего не понял — если это и был немецкий, то какая-то причудливая, неестественная его форма, и улавливая отдельные словосочетания, Роберт никак не мог соединить их в связные, понятные слова и предложения. Впрочем, он особо и не пытался. Вокруг не происходило ничего… Невероятного. Конечно, Роберт не ждал ни пентаграмм, ни факелов, ни дьявольских рогов, и все же был несколько разочарован. Ройс сидел на столе, покачивая ногой, тихо говорил, будто бы сам с собой, почти касаясь губами окровавленного запястья, а за окном все так же светило солнце и играли дети, не подозревая, что несколькими метрами выше происходит что-то… Непознаваемое. Непознаваемое. Отличное слово. Роберт смотрел на Ройса, и ему казалось, что в комнате стало совсем душно, и какая-то горячая тяжесть давила на плечи и грудь, а в солнечном сплетении закручивалось лентой мебиуса желание, от которого слабели руки и ноги. Сердце набатом стучало в ушах, и воздух вдруг словно стал гуще, крики разгоряченных игрой детей — громче, а Роберт все никак не мог отвести взгляда от Ройса, от его тонких губ, от крови на его руках. На какой-то краткий миг его затопило до краев странное чувство, смесь возбуждения, тревожного восторга и нежности, и весь мир в одно мгновение сжался до размеров этой маленькой кухни, продолжил сжиматься дальше, пока не уместился в голове самого Роберта, и спустя миг взорвался сверхновой. Ройс глубоко вздохнул, выпрямился и тряхнул запястьем. — Ну блин, — сказал он буднично, — надо перевязать чем-нибудь. У меня в рюкзаке, кажется, были бинты… Сейчас. Надо бы взять. — Это всегда… Вот так? — спросил Роберт, с трудом переводя дыхание. Ройс глянул на него с искренним интересом. — А, проняло? Нет, не всегда. Вы, наверное просто очень… Восприимчивый человек. Не переживайте, сейчас пройдет. Водички попейте, что ли… Я сейчас. Он ушел из кухни, чтобы вернуться через десяток секунд с рюкзаком в руках, сел на табуретку и принялся сосредоточенно копаться в его содержимом. — Постоянно таскаю с собой бинты, никогда не знаешь… Да где ж они… А, вот. — Вы всегда себе руки режете? — Роберт пришел в себя достаточно, чтобы удивиться. Ройс кивнул, сосредоточенно заматывая запястье бинтом. Он делал это так быстро и четко, справляясь без посторонней помощи, что Роберт задумался, как часто ему приходится этим заниматься. — Магия, — сказал Ройс, — всегда чего-то требует. Нельзя попросить что-то… И не отдать ничего взамен. — И что вы попросили? — Роберт, честно сказать, был не готов к лекции по основам ведьминского искусства и предпочел бы разговаривать о чем-нибудь другом. — Сейчас дождь пойдет, — сообщил Ройс и зубами придержал край бинта, чтобы оторвать его. Роберт скептически покосился на окно, за которым светило яркое солнце. — Вы уверены? — Более чем. Подождите минутку. И когда это произойдет… — Ройс поднял на него взгляд, — вы поверите в то, что магия существует? И что в этом городе, черт возьми, на самом деле убивают ведьм? Роберт помедлил, прежде чем ответить. Он знал, что верит, уже верит, но все никак не мог избавиться от постыдного желания сделать вид, что ничего не произошло. Замять эпизод, забыть, закидать сверху, как листьями, другими воспоминаниями и никогда больше об этом не думать. Но он видел и чувствовал, и реальность, данная ему в ощущениях, была материальна и вещественна. Роберт мог сколько угодно бегать от мистического, затыкать уши, не замечать явного, делать вид, что ничего не происходит, но деться от этого никуда не мог. Все его страхи словно стояли у него за спиной, дышали в затылок и ждали, когда же он обернется. — Да, — сказал Роберт, — да, я верю. А теперь, если вы в порядке… Нам бы не помешало вернуться к делу. Крики детей на улице стихли. Резко стемнело, и за окном мерно зашумел майский ливень. Когда Ройс вновь устроился на диване, прихватив с собой ноутбук, Роберт сосредоточился на обыске. Честно признаться, он и сам был не таким уж знатоком всех этих детективных штучек. Дела, которыми Роберту приходилось заниматься, далеко не всегда включали в себя таинственные убийства, расследования и прочую приключенческую романтику, без которой он, право слово, прекрасно бы обошелся. Роберт и сам толком не знал, что ищет. Он был настолько ошеломлен и растерян, что те факты, что уже имелись в его распоряжении, никак не хотели выстраиваться в стройную линию. За окном продолжал идти дождь, который стал неясным, но вещественным доказательством существования ведьм, и это слегка сбивало с мысли. Он еще раз обошел всю квартиру, особое внимание уделив письмам и квитанциям на столике у зеркала в прихожей. Похоже было, что Каролин разбирала их не слишком часто; среди счетов за квартиру и рекламных проспектов затесалась пара официальных писем из университета. Роберт даже открыл одно из них — с предложением посетить какое-то научное мероприятие. Он все еще пытался понять для себя, каким человеком была Каролин. Опыт подсказывал Роберту, что рассказы окружающих — даже самых близких людей — дают не слишком точное представление, поскольку каждый человек смотрит через призму собственного восприятия. Что бы ни думали о Каролин отец Гвардиола или Ройс, это была лишь часть правды. Важная, да. Но не единственная. Осматривая квартиру, уделяя внимание деталям, Роберт словно бы складывал в голове кусочки пазла, не зная при этом, какой результат должен получить в конце. Подходят эти детали друг другу или нет? Складываются или нет? Каролин была не слишком аккуратна в обыденных вещах — брошенные на вешалке вещи, бардак в квитанциях, посуда, оставшаяся после завтрака — но, в силу профессии, была чрезвычайно тщательна в другом отношении. Книги на стеллаже были расставлены по темам, в небольшой аптечке, любовно устроенной на кухонном подоконнике, царил идеальный порядок. Ничего лишнего, все было продумано, чтобы в любой момент оказаться под рукой. Она приходила в эту квартиру не только ночевать, как частенько происходит с людьми, посвятившими свою жизнь медицине. Каролин много работала — несомненно — но столь же много училась, читала и, судя по письмам из университета, поддерживала контакт со своими бывшими преподавателями. Круг ее общения был весьма широк. Придется потратить немало времени, чтобы опросить и проверить всех, кто общался с ней в последнее время. Вернувшись в комнату, Роберт кинул короткий взгляд на Ройса — тот все еще возился с ноутбуком, напряженно хмурился и периодически кусал и облизывал губы — и сел на край кровати. Покрывало было небрежно кинуто поверх постельного белья; видимо, Каролин очень торопилась в свой последний день. На прикроватной тумбочке стояла лампа с зеленым абажуром, лежала книжка. Роберт присмотрелся — это была «Столетняя война» Жана Фавье. Он рассеянно выдвинул первый, верхний ящик тумбочки, но там не нашлось ничего интересного — всякая типичная мелочь, вроде крема для рук или носовых платков, которые бывают так нужны среди ночи. А вот нижний ящик… Роберт открыл его и замер — он был полностью забит какими-то небольшими стеклянными бутылочками, баночками и пузырьками. Изначально, похоже, для них был продуман удобный органайзер — для каждой вещи свое место, прямо как в аптечке, но прямо сейчас все было перемешано и расставлено кое-как, а некоторые бутылочки разбились, и мелкими осколками было усеяно деревянное дно ящика. — Это еще что… — растерянно произнес Роберт вслух. — А? — Ройс вскинул голову. — Подойдите сюда? Вы знаете, что это такое? Ройс подошел и сел на кровать рядом с Робертом, случайно задев его коленом. — Нууу… Вообще, это все… Ну… Вроде как нужно для магии, — он пожал плечами, — чаще всего удобнее заготавливать ингредиенты заранее, не возиться с ними потом. — Вы и зелья варите? — хмыкнул Роберт, — и что у вас тут, всякий корень мандрагоры? — Мята, — невозмутимо отозвался Ройс, — а еще иногда шалфей, эфирное масло черного перца… Почти все можно купить в обычной аптеке. Ну или в магазинах для йогов. Знаете, когда человечество увлеклось всякой там аюрведой, ведьмам стало куда как проще жить. Он смотрел на Роберта так насмешливо, что тому стало даже немного стыдно за свои вопросы. Впрочем, Ройс сразу отвел взгляд и склонился над ящиком, рассматривая его пристальнее. — Но вообще так не должно быть, — заметил он медленно, — я имею в виду, такой бардак. У Каролин всегда все было на своих местах, она вечно меня ругала… Но… Я не могу сказать точно, я не уверен… Но у меня есть ощущение, что тут чего-то не хватает. — Можете определить, чего именно? — Роберт моментально подобрался, как борзая, напавшая на след. — Сходу — нет, — Ройс отрицательно покачал головой, — я в этом не силен, надо подумать. Всякие зелья — не мое, я еду-то готовлю плохо, что уж говорить об остальном. У всех есть свои слабые места. Мои — алхимия и гадание. — Да? — язвительно уточнил Роберт, тут же вспомнив про карту Таро, которая осталась лежать в его номере, — а по вашим дурацким подсказкам и не скажешь. Между прочим, вам необязательно было пытаться заинтересовать меня еще сильнее. Я и так после вашего визита заинтересован дальше некуда. — Вы это о чем? — непонимающе спросил Ройс, и голос его прозвучал так естественно, что Роберт почти поверил. — О карте, которую вы мне прислали. Что за шутки вообще? Ройс ничего не ответил, но сразу как-то моментально напрягся и замер, будто собираясь с мыслями. — Вам прислали карту? — наконец уточнил он, — Таро? — Да, я ведь уже сказал вам. Если вы хотите сделать вид, что это были не вы… — Это был не я, — перебил Роберта Ройс, — я таким не увлекаюсь. Но мне это очень, очень не нравится. Потому что сегодня утром я тоже нашел карту Таро у себя на подоконнике. И она точно была не из моей колоды. Роберт смотрел на него несколько секунд, собираясь с мыслями. Если Ройс не врет, и он действительно никак не причастен к таинственному посланию и, более того, получил такое же этим утром… Значит, есть еще как минимум один человек, который в курсе, что они общаются. И что они оба заинтересовались совершенными убийствами. — Вы поняли, что она значит? — В целом — да, — Ройс пожал плечами, — но я не силен в этом, я ведь уже сказал. Впрочем, у меня есть друг… Он разбирается в таких вещах. — Он тоже ведьма? — обреченно уточнил Роберт. — Нет, он… Он гадатель. Один из лучших, кого я вообще знаю. У него свой магазин — тут, не очень далеко, магазинчик всяких старых книг и старинных вещей, барахло разное… Ну и на картах он гадает. У вас есть сейчас время? — Предлагаете наведаться к нему прямо сейчас? — Мне не нравится эта ситуация с картами, — честно признался Ройс, — и если мы сможем выцепить из них хоть какой-то дополнительный смысл, это может быть полезно. Роберта слегка смутило это сказанное вскользь «мы», но спорить он не стал. Когда они вышли на улицу, дождь еще продолжал идти, но уже раздумывал, не пора ли ему закончиться. Ройс поежился и сделал шаг назад, почти прижимаясь спиной к стене дома. — Подождем? — предложил он, — через пару минут можно будет идти. Не хочу снова промокнуть. — Да, пожалуй, после вчерашнего вам уже хватит, — согласился Роберт и встал рядом, потянул пачку сигарет из кармана. В последние дни он курил слишком много, и это ему не нравилось. Привычка, что уж говорить, приятная и успокаивающая, но не хотелось бы, вновь совершая пробежку по садам Ватикана, вдруг обнаружить у себя противную одышку. — О! Поделитесь? — обрадовался Ройс. Роберт молча протянул ему пачку и, покопавшись в карманах, отыскал зажигалку. Они стояли у самой стены, почти прижавшись к ней, и курили, случайно касались друг друга плечами, локтями, бедрами. Не разговаривали — Роберту не хотелось говорить, и Ройс, судя по всему был с ним солидарен — но это совместное молчание, сопровождаемое мерными затяжками, делало их ближе куда сильнее, чем любой, даже самый откровенный разговор. Они становились в эти краткие минуты будто бы сообщниками, заговорщиками — и, ощутив на мгновение резкое чувство дежавю, Роберт вдруг осознал, как ему этого не хватало. Потом дождь закончился.