Северная Атлантика

Now I'm fighting with my hands up, hands up Feel the bullets from your head rush, head rush I can see you but I can't touch, can't touch 'Cause I feel numb So infected with your bad blood, bad blood Keep on running till it blows up, blows up All I wanted was a real love But I feel numb И я борюсь, подняв руки вверх, Чувствуя выстрелы твоего головокружения. Я вижу тебя, но не могу прикоснуться, Потому что я оцепенел. Заразился твоей дурной кровью, Продолжая бежать, пока она не разорвёт. Всё, чего я хотел – настоящей любви, Но я оцепенел.

Numb – Dotan.

      12 апреля. 18:45.       Сквозь поцелуй на губах Наруто заиграла улыбка, которую тут же стёрла чужая напористость. Ладони плавно перешли с плеч Саске к лицу, грубо касаясь скул, сжимая их двумя руками, отвечая взаимностью. Он чувствовал себя утопающим, и единственное, что спасало в это обрисованное сознанием мгновение — другой. Да, это то, что ему нужно, единственное, что важно.       Но настоящего воздуха отчетливо не хватало, и с трудом, не особо желая отрываться, парень приостановился. Прерывистое дыхание сразу же вышло из него, пока такое же не коснулось его губ. Они немного покалывали, и Наруто механически облизнул их, словно те были совершенно не привыкшие к пустоте, и чужому отсутствию. Они не исчезнут, не исчезнут, же? , просто набрать в легкие немного воздуха, и он снова сможет припасть к ним, но он был так жаден, и эти пустые секунды раздражали.       Улыбнувшись и приподняв немного голову, но так и не открыв глаз, Наруто провёл носом ласково по чужой щеке. Вдыхая, как другой пах: еще не сошедшим парфюмом, смешанным с запахом табака и пота. Прозвучало было странно, но Узумаки полагал, что аромат человека играет важную роль. Во внешности мы увидим изъяны, увлечение может перемениться, но то, как тянет вас один аромат — не приесться ему никогда. У него было много увлечений, Наруто как легко загорался и таким же темпом перегорал до момента нахождения чего-то нового, новой вершины, новых эмоций. Зарываясь в чужой уголок шеи, ему казалось, что он встретил что-то родное, но спроси его пару дней назад: что для него значит это «родное»? Описания он дать бы не смог, потому что он и не знал, полагая, что сейчас это «то самое».       Запах обладает своей чарующей магией. Вызывать ассоциации, возвращать в моменты прошлого и вернуть эмоции, как в первый раз, сближать и отталкивать.       Мгновение — в машине стало душно, но позволить полностью оторваться от другого, Наруто не мог. Так и застыл, опираясь на локти, подобно статуе, потянувшейся к Саске, и только ощущение горячего дыхания на своей щеке внушало ему, что Наруто не кусок мрамора.       Приоткрыв немного глаза и оторвавшись от близости, глядел на другого, Саске казался ему настолько прекрасным, насколько может себе позволить человек. Слыша то, как юноша тяжело дышит, под отчетливый стук сердца Наруто, впитывая прямиком в душу этот момент. Картины того, как чужие волосы другого лежали в несвойственном беспорядке, а все ещё не слетевшая рубашка лишь больше подпитывала его порочные мысли.       Несвойственно жаден, не говоря уже про обоснованность, настолько, что в голову приходили совершенно странные мысли. Так хотелось поглотить другого полностью, размолоть в труху так, чтоб прямо в пыль, и вобрать каждую его часть в себя. Не оставить ничего, забрать всё себе.       Опустив руки, сжав заднюю часть шеи, кончиками пальцев играясь с волосами на затылке. В ответ Саске сразу же потянулся к нему, хоть толком и не восстановил дыхание. Надавливая своим телом, полностью опускаясь всем весом на Наруто. Но даже эта тяжесть ему нравилась. Словно это говорило, если не кричало, что всё это реально.       Опуская руки на талию, зарываясь под пальто, чувствуя мурашки на этой коже. Иногда игриво поддергивая за границу начала брюк. Ему хотелось большего, но, пожалуй, остаток трезвого ума говорил, что это все испортило бы. Поэтому все выходило относительно невинно, но это не мешало обнять крепко другого. Хотелось сжать его в объятиях так, чтоб прямо до хруста в ребрах, чтобы это вместо слов сказало, что чувствовал Наруто.       И, казалось, Саске отвечал ему взаимностью, сильнее сжав область на его шее, прямо под подбородком немного вдавливая ногтями в кожу, скорее всего, оставляя красный след. Машинальное шипение не успело вырваться из него, как было сразу же поглощено, да и, в целом, как любой другой звук.       Наверное, это неправильно, Саске заслуживает другого. Если не мягкого обращения, то явно не мыслей, близких к пожеланию смерти. Чужие волосы щекотливо прошлись по лицу Наруто, и не видя, он постарался заправить их за ухо. Всё было хорошо, но…       — Подожди, — он хрипло засмеялся, когда, оторвавшись, другой сразу же попытался продолжить их поцелуй. — Ты не даешь мне ни вести, ни подстроиться.       Парень, наконец, взглянул на него, чуть нахмурившись. И все равно он выглядел мило. Схватив обеими руками недоумевающего юношу за щеки, он поцеловал другого довольно грубо в лоб. Наруто просто хотелось выгрузить накопившиеся эмоции, но Саске лишь скривился, приподнявшись и вытирая место.       — Просто… не так… м-м-м… быстро, хорошо? Я также в этом участвую.       Брюнет закатил глаза, присев и начиная застегивать рубашку, но когда этого не вышло, просто зарылся в пальто. Недовольный новым открывшимся видом, протяжный вздох не мог не выйти из Наруто.       — Мне надо идти.       — Подожди! — прикрикнул, голос сорвался, и он закашлялся. Неудивительно, во рту ведь всё пересохло. Наруто не совсем понимал причины резко сменившейся атмосферы, просто схватив чужую руку для надёжности. — Я не критикую…       — Я понял.       — Не подумай, мне всё нравится, — уверенно кивнув, быстро проговаривая. — Можешь меня не слушать, не страшно, но не уходи. Я не хотел задеть… Наверное, просто подсказать на будущее? Мы ведь не умираем, — можно ли говорить о смерти с Саске, не наведёт ли это на неверные мысли? — И не умрём! Просто можно чуть спокойнее…       — Наруто… — и Саске посмотрел на него странным образом.       — Точнее мы умрём, все умирают, — прикусив губы, понимая что диалог идёт не в то русло. — Но не сегодня. Сегодня мы не умрём. Наверное, — вздохнув, он закрыл лицо от стыда. — Не слушай меня. Забудь всё что я сказал, меня всё устра…       — Заткнись.       Обращение отвлекло его от момента стыда, и он, раздвинув пальцы в сторону, одним глазком подглядывал. Маленькая улыбка играла на лице другого.       — Я понял и я не обижен. Но мне надо идти. Правда.       — Ты занят? — его голос печально опустился ниже.       Саске помялся и как-то неуверенно кивнул, еще сильнее ухудшая положение для него. Но когда ответил, вышло обратно противоположное.       — Нет.       — Останься, — опустив руки и взглянув в сторону. Наруто не хотелось давить и настаивать, не учитывая чужого желания, но и отпускать так же не хотелось. — Это всего один вечер.       Саске не ответил, также смотря в сторону двери машины. Не выдержав, Наруто всё-таки надавил на своём.       — Ничего не случится, ничего не изменится… Обещаю, — взял чужую руку, массируя пальцы.       Саске не верил в обещание, всё уже изменилось. Но не так кардинально, он все еще может ступить шаг назад. Наруто этой кажущейся незначительной на вид просьбой словно наталкивал броситься с обрыва.       Ему было интересно, где-то внутри он жаждал этого, но что-то всё равно сковывало. Вычерченная жизнь в радиусе доступности того, что позволял его невидимый ошейник. И он, как псина, сбросившая его, не был уверен, что вернется домой и найдет путь обратно.       — Мне нужно время, — вырывая свою ладонь из чужой, с заученным тоном протянул Учиха, — перерыв. Всё слишком быстро, нужно обдумать. Лежащий недовольно простонал, проведя руками по лицу, а потом к волосам: — Сколько?       — Откуда мне знать, — прошипел юноша, не ожидающий такой наглости.       — Саске, ты вертишь мной вокруг своего пальца. Я даже не понимаю, друзья ли мы. Сейчас мы здесь, — рукой указывая на салон машины, — но я даже не знаю, встретимся мы завтра. Не знаю, приспичит ли тебя настолько, что ты пошлешь за мной человека. Не говоря уже о том, что будет после поездки.       — К чему всё это? — не удержавшись, он фыркнул. — Неужели ты привязался?       — Да, — прозвучало это твёрдо, придавая вес словам, — я не вещь, а простой человек. И да, я обладаю эмоциями, чувствами, как угодно, — взмах рукой. — Мне не за что стыдиться.       — А может зря, — сузив глаза, Саске хотел поставить чужую уверенность под сомнение. — Какой же смысл возлагать надежды, если, очевидно, я их не оправдываю?       — Я не возлагаю на тебя надежды.       — Врёшь.       Вздох, руки Наруто плавно проходятся по пальто, и они же после прикосновения отталкивают. Коротко, но неприятно. Поэтому он начинает кусаться в диалоге, вставать позу. Мысленно ловя себя на том, что ведет себя так, словно его этот жест задел.       — Чего ты хочешь? — руки трясутся, и он сжимает их в кулаки. Никто не должен это видеть, особенно он сам. Саске знает, что повторяется, и Наруто с грустью смотрит на него.— Что есть такого во мне, чего ты не найдешь в других?       И молчание его убивает, он слышит своё сомнение, которое давит своим весом. Шепчет ему на ухо, перевирая и переставляя слова, выставляя их в ином свете. Саске злится.       — Ты не получишь признания, — выплёвывает он, — моя семья, она… Они придушат со временем меня, а я придушу тебя. Я буду врать тебе, обещать, что станет лучше… Но ты так и останешься на планке какого-то грязного секрета, — голос принял презрительный оттенок. — Я буду обручен, Наруто. Что должно произойти такого, чтобы тебя начала, наконец, смущать происходящая ситуация?       Голос подорвался, и, нахмурившись, Саске открыл дверь машины. Словно этот звук мог перебить другой. Уже тише и спокойнее говоря: — Наши встречи не имеют смысла. — И совсем тихо, самому себе говоря. — Я не имею смысла.       Он опускает ногу на землю и окончательно выходит из машины. Дверь открыта, поэтому Саске смотрит на другого с болью. Слова его верные, правильные. Неважно, чего хочет он. Важно то, что правильно. Это тот самый подходящий момент оборвать всё, вернуться в прежнюю жизнь.       — Будто это должно меня пугать. — Наруто выпрямляется.       Саске усмехается, но это переходит в нервный смешок. Пальцы подрагивают и тянутся за портсигаром.       — Пожалей свое время, Наруто.       — Прекрати это, — прорычав сказанное с раздражением. — Прекрати свою трусость прикрывать мной. Что случится со мной — мои проблемы, не твои.       Он с резкостью поджигает сигарету, шипя, когда из-за этого обжигает палец. Поднося то ко рту, он облизывает его, отвечая: — На что ты надеешься?       — Если у тебя нет надежд, так оборви это. Здесь, — наклоняется, опуская корпус ближе к коленям. — Всё, что мне нужно знать — нужно ли это тебе.       Отвечать на это нет ни желания, ни сил. Взять ответственность на себя, зная, что будет жалеть и ненавидеть это решение. Подобно ребёнку, он поворачивает стрелку, решив перекинуть ношу на другого: — Где твоя гордость? Как ты можешь жить в этом?       — А где твоя? — тут же доносится ответ. — Как ты можешь?       Из приоткрытого рта выходит лишь жалкое молчание. Серьезно смотрящие в упор глаза прожигают. Такое ощущение словно они играют в покер, где Наруто ставит всё, а ему нечего поставить в ответ. Это смешно, ведь тот не имеет за собой ничего.       Жизнь меняется, и, к сожалению, чтобы сохранить свою обыденность и постоянность, нужно от чего-то отказаться. Нет смысла в играх между друг другом, разочаровывать и тратить чужое время. Учиха не может рисковать, погнаться за иллюзией, пусть даже желанной, ведь иллюзия ненадежна. Где-то эгоистичное в нём желание говорит оставить всё как есть. Пообещать, ничего не меняя. Но Саске ценил значимость слов, как и уважал чужую мужественность решить всё здесь и сейчас.       Резко приходит осознание того, что это не Наруто ненадежная иллюзия, простой влекущий и многообещающий дурман, а он сам.       Это проносится с таким грохотом в его сознании, и Учиха воспроизводит это в реальность, громко захлопнув дверью. Уходит, отступает, а внутри всё дребезжит. Словно по идеально расставленному дому прошёлся ураган, перевернув всё вверх дном, и всё, что он знал, стало неузнаваемым. Испорченным. Саске должен уйти в другое место. Но ведь это его дом? Испорченный, но его дом. Как же раздражает вся эта сложившаяся ситуация.       — Всего один вечер. — тянет кто-то из них. Это звучит ужасно, и верхние уголки его бровей приподнимаются. Он этого не слышал, он не должен этого слышать.       Они придумали правила, с которыми сами не хотят играть, начиная торговаться. Но правила нужны, иначе все станет запутанным, ещё хуже. И как бы не казалось, что светловолосый выигрывает в словесной битве, проигрывают оба.       — Всего один вечер, — повторил Наруто, взлохмачивая его волосы перед входом в бар, — Не выбивайся из толпы. Войди в ритм.       На нём все еще были его брюки, но теперь и кофта, одолженная парнем. Саске не любил принимать чужое, брезгливость в нём кричала сбросить вещь, не дать чужому запаху пропитаться и смешаться с ним, но увлечённость…       Увлечённость кричала, осушить быстрее кружку, выиграть в этом дурацком споре. И с громким стуком поставив его, пока остатки пены и жидкости стекали по его губам. Наруто смеялся, и ему это нравилось — впитывать каждый вышедший звук из другого и вид того, как парень одобрительно похлопывал ему в ладоши, пока он вытирал рот. Господи, а в действительности отличается ли он от псины? Для красоты картины не хватало лишь слов: «Хороший мальчик».       — Неплохо для новичка, — усмешка, — у тебя вот здесь осталось… Учиха вытер, но не ощущал жидкость, поэтому переспрашивая: — Что?       — Хм, — парень потянулся к его рту, что-то стирая. — Все в порядке. Просто молоко на губах не обсохло.       — Заткнись, — но Наруто это не остановило, продолжая смеяться. Глупая шутка.       Его немного подташнивало, но все было хорошо. Вытянув ноги, он сидел в ненадлежащем виде, скорее полулежал в меру своей расслабленности на этом твердом стуле, которое ему казалось вполне комфортным. Всё так отличалось, даже музыка. Дребезжащая, заглушающая любой шум в этой импровизированной таверне, прерывистая и быстро сменяющаяся, словно не знавшая, какой вид ей принять и как олицетворять это место. Эту жизнь.       Много смеха, много шума, слишком ярко. Люди словно ожили, и то, что в его глазах всегда выглядело однородной массой, стало хаотичным, превратив под вечер общий зал нижней палубы в таверну. Музыканты, собравшись около пианино, играли подвижную ритмичную музыку на скрипке, аккордеоне и бубне. Знакомые, но искаженные и дешевые инструменты звучали не так чисто, не так привычно, но с неким давлением и дребезжанием, умудряясь этим отлично вписываться в атмосферу этого места.       Люди всех возрастов танцевали, пили, курили, смеялись, даже скандалили. Здесь не было границ и чего-то частного, заученного расстояния между друг другом и витающей в воздухе вежливости, все стало таким общим. Не имевшим конкретного лица, которому можно было бы по почте отправить свою жалобу и претензии насчет его поведения.       Просто вглядываясь и рассматривая всё вокруг, что-то его позабавило, что-то удивляло и настораживало. Женщины позволяли себе больше развязности, впрочем, как и мужчины. Наруто что-то говорил, снова лепеча о своём, но Саске заинтересовала сцена, где к женщине мужчина явно позволял большего, чем было положено. Она его оттолкнула, но, когда он не прекратил, с силой ударила — брови Учихи поднялись вверх. Он никогда такого не видел, не зная, как реагировать на подобные ситуации. Такое никогда не обсуждалось, а правил, как поступать в таких ситуациях, было немного, если они были. Женщин было просто нельзя касаться, даже чтобы поздороваться, пока на это не даст разрешение муж или отец — мужчина отшатнулся. Юноша напрягся над сценой, неосознанно желая встать, но другой лишь засмеялся, потирая ушибленное лицо. Девушка ухмыльнулась, пока стоящие рядом мужчины захлопали со смешком, присвистнув над произошедшим.       Это было странно, дико и непривычно. Наверное, он не вписывался в это место. Слишком дерзок для своего мира и зажат для этого.       Видимо, Наруто заметил его кислое выражение лица, положив руку ему на плечо. Они играли, притворяясь, что произошедшего до этого разговора не было. Это было бы вполне комфортным, если бы, скорее всего, впоследствии это не принесло проблем.       — Всё в порядке?       — Да, — смахнув чужую руку с плеча, Саске сел по-нормальному, держа осанку.       — Если хочешь, мы можем уйти.       — Всё в порядке. Это всего лишь один вечер. Наступила тишина, пока Наруто стучал пальцами по столу, кусая губы: — Не хочешь потанцевать?       — Я не люблю танцы, — закатив глаза, спросил он.       — Ты даже не пробовал!       — Я не хочу.       — Попробуй!       — Не хочу.       — Попробуй! И я отстану. Честно. Вздох: — Хорошо. С кем?       — Я думаю…— скромная улыбка, стук пальцев по столу, — пригласи ты любую из девушек, они с радостью согласятся. Прищурив глаза, подстегивая к другому ответу: — А ты?       —Ну…— опустив руку на шею, Наруто неуверенно провёл по ней. — Я тоже могу пригласить кого-нибудь.       — Идиот.       — Эй, почему?!       Светловолосый, перестав настороженно смотреть на него, взглянул на секунду в сторону, тут же начиная с улыбкой махать кому-то.       — Поговорим об этом позже, — пробурчал коротко Наруто.       Скрипнул близстоящий стул, и к ним присел незнакомый парень, держа кружки с алкоголем. Саске сразу взял одну из, может, он был недостаточно пьян? Недостаточно расслаблен. Осушая стакан под чужим пристальным взглядом.       — Мы не встречались раньше? — прищурившись, спросил парень, окидывая его взглядом, пристально смотря на одежду. Пожав плечами, Саске ответил: — Сомнительно.       Наруто сидел как-то напряжённо, словно не было этой искренней радости секунду назад: — Киба, это Саске. Саске, это Киба.       Но на лепечущего что-то паренька никто не обратил должного внимание. Учиха не симпатизировал тому, как другой на него смотрел, как этот взгляд, пронизывающий с ноткой презрения и возмущения, проходился по нему. Словно «этот» человек мог позволить себе такое по отношению к нему. Едва ли они могли где-то пересечься, это было чем-то невозможным. И на этот сомневающийся взгляд ему хотелось лишь фыркнуть, что, в целом, он и сделал.       — Отличные часы, — потянувшись, незнакомец схватил грубо его руку. И подскочившее резко раздражение вылилось в ответное крепкое сжатие.       — Разве я разрешал тебе прикасаться?— пренебрежение не могло не вылиться в его тоне. Этот неотесанный человек многого себе позволяет.       Саске понимал, что эти люди многого не понимают, банально, не имея должного образования и не приученные к должным нормам общества. Но не были же они настолько другими, они не должны были походить на животных.       — Разве это твое место? — прищурившись, спросил незнакомец. Наруто сразу же шутливо ударил другого. Где твое место, Саске?       — Я заплатил за своё место на этом корабле, — прорычал Учиха, заставив себя все же проглотить последующие слова: что другой этого явно не сделал, не желая ими задеть и Наруто.       — О, я не сомневаюсь, — усмешка, — Разве переплативших не ограждают от нас?       — Киба! Будь вежливее, это мой друг. Другой фыркнул, выпивая свою стопку: — Мы здесь всего три дня, он не твой друг. Наруто улыбнулся, но это выглядело немного натянуто: — Разве время имеет значение? С кем-то можно дружить десятилетие и не сблизиться, а в ком-то за ночь найти родственную душу. Поставив стакан на стол, другой начал его прокручивать, протирая образованный конденсат: — Да ты наивный романтик, Наруто. Не знал. Отвратительно. Улыбка спала, и Наруто, наконец, нахмурился: — Да.       — Я, выходит, тот самый друг, — Киба засмеялся. — Я отправился в поездку с другом, но, видимо, еду без него.       — Ты пьян? — фыркнув, Наруто скрестил руки, — не неси чушь.       — Это ты не неси чушь, — положив руки на стол, прошипел Киба, наклонившись ближе к другому. — Ты думаешь, я слепой или тупой?       Саске сжал руки в кулаки, так хотелось ответить, но решив не вмешиваться и посмотреть, что сделает Наруто, если дать тому волю в данной ситуации. Вздохнув, другой парень спрятал лицо в руках, недовольно застонав: — Я не понимаю, как мы пришли к этому разговору…       — Пораскинь мозгами и вспомни, как ты, — Киба взглянув на него, скривившись, ещё и ткнув, — об «этом» лестно отзывался. А вот сейчас настал интересный момент, вызывая у Саске разочарованную усмешку. Лицемерие.       — Я не обсуждал тебя, — с широко раскрытыми глазами проговорил ему Наруто. На эти слова незнакомец лишь фыркнул, гравируя этим сказанные слова как: «Ложь».       — Конечно, — Саске кивнул, доставая кошелек и мелочь. — Я пойду.       Наверное, не было смысла пытаться продолжить начатое. Нужно было вовремя закончить.       И только Саске успел подняться со стула, слыша как этот исчерпывающий всё его терпение человек проговорил: «Позорище». Сжав кулак, он ступил на шаг ближе к сидящему: — Что? Раскрыв пошире ноги, Киба нагло усмехнулся ему в лицо: — Ты можешь как угодно вырядиться, но свою слабую натуру ты не скроешь. Наруто опустил руку другому на плечо, сурово проговаривая: — Успокойтесь, на вас смотрят.       Саске не знал, в какой момент пришла ему мысль дать в лицо сидящему. Но мысль однозначно пришла слишком поздно, уже после того, как он это сделал. Он ничего не слышал, ни о чем не думал, ощущая всей кожей раздраженность и злость. Словно всё его уставшее от этой жизни терпение щелкнуло. Сломалось. Как и вся разумность со здравомыслием.       Его ударили в живот, и, скрючившись, он отшатнулся, задевая спиной близстоящий стол. Но даже если дышать было тяжело, злость открыла второе дыхание. Напрягая мышцы ног, чтобы побежать и так же снести другого. Они задели чей-то стол, опрокинулась чья-то кружка, обливая его одежду чем-то липким. Саске на секунду заметил в чужих волосах остатки еды, сосредоточив внимание на таких же рассерженных и злых глазах. Пинок в его живот, и его доминантная позиция исчезает, он падает на этот грязный и истоптанный пол, еле успевая дать в морду навалившему сверху парню.       Приподнявшись на руках, Саске хотел вскочить и поразить единственное, что он видел, то последнее, что вывело его из себя. Но его кто-то держал, и, вглядываясь, он узнал Наруто. Может, будь Учиха спокойнее, юноша бы остановился и не стал делать лишнего. Но чужое лицо лишь рассердило, ощущая внутри себя предательство со стороны другого.       Поэтому он ударил парня, запечатляя перед собой за секунду до удара удивленное лицо. Но отвлекаясь на это, Саске не заметил другого. Киба потянул его за волосы, волоча ближе к себе. Другой был крупнее и большее, прошипев от боли, юноша пытался отцепить от себя руку. Пытаясь задеть ногой хоть что-то в другом, ему удалось пнуть в колено. Киба упал, полностью наваливаясь на него, и рука, что держала его волосы, опустила голову со стуком на землю. Еще один удар об землю, и в его ушах звенит, где-то в уголке его сознания что-то кричит ему вцепиться в чужое горло. Подъем за волосы и снова земля. Сцепив покрепче зубы, Саске надеялся на то, что его череп не треснет.       Его руки схватили чужое горло, пытаясь то ли прекратить это действие, то ли вырвать другому кадык. Во всяком случае, это помогло, и незнакомец отшатнулся подальше. Сидя и хрипло дыша, ожидая, пока зрение, что принимало оттенки синего, не вернется в норму.       Лучше бы не возвращалось. Во рту, подобно морю, привкус соли и излишек лишней жидкости. Он сплевывает, глядя снизу вверх, как все стоящие люди окружают место драки полукругом. Смотрят, шепчут, смеются и фыркают. Саске настораживается и ищет другого, замечая как Кибу держит шокированный Наруто. К ним подошёл другой и сказав что-то тому, светловолосый подходит к нему. Отползая от парня, пока спина не врезается в чей-то стол. Брови Наруто приподнимаются, и тот поднимает в осторожном жесте руки вверх.       — Это я, — голос словно отдаленно доходит до него, несмотря на то, что чужое лицо, говорит ему это вблизи. — Это я.       В ушах продолжает звенеть, и словно волной зрение снова окутывает синим цветом. Его кто-то подхватывает, и Саске хочет сказать, что ничего не видит, но выходит, скорее всего, что-то невнятное с хрипотцой и посаженным голосом.       Его укачивало, и повернувшись на бок, Учиха ощущает под собой что-то мягкое. Не деревянный пол. Открыв глаза и снова повернувшись, но уже на спину, он видит сверху что-то белое. Саске вглядывается, пытаясь понять, что это. Может, он в гробу? Неужели он умер?       — Господи, ты очнулся! — знакомый голос, но Саске не может определить. Чей и откуда. То, что распознавалось легко, как откуда донесся звук, стало даваться с трудом.       Повернув голову на бок, он узнает Наруто, такой взволнованный. Его руки, держащие стакан, подрагивают. И заметив, куда он смотрит, тот подносит ему жидкость.       — Ты меня так напугал, — чужой голос поднялся на ноту и сразу же сорвался.       Саске отпивает, чувствую, как из-за неосторожности прохладная вода стекает по нему. Его руки также дрожат. Но даже в таком состоянии он может утвердительно сказать, что вода здесь ужасна. Но он пьёт и постепенно привыкает к её вкусу.       — Прости, прости, — нервно жужжит голос вблизи, — прости. Это моя вина.       — Замолчи, — он опускается на кровать. Только сейчас поняв, что белое, показавшееся ему потолком, было лишь верхней койкой. — Это случилось не из-за тебя.       Это не вина Наруто, хоть он и зол, но уставший и покачивающийся разум твердит, что это Саске все начал. И он согласен с ним, принимая недовольство и полученную в последствии боль полностью на себя.       Он слышит стук ботинок об пол, и как незнакомый ему человек, говорит с Наруто, указывая на него: — Голова нехорошо, но не смерть. Саске распознает испанский акцент.       — Что-то еще нужно? — быстро и нервно лепечет Наруто. Другой, стоящий, вздыхает.— Мас медленно.       — Медленно?       — Абла, — вздох и минутное молчание. — Расскажи… мас медленно. Понимая, что Наруто будет тупить, Саске пытается вспомнить школьный испанский.       — Что со мной? Другой подходит к нему, радостно говоря: — Ты знаешь испанский?       Господь, не оказался ли он в какой-то извращенной театральной комедии? Головная боль не даёт что-то съязвить, поэтому Саске вымученно кивает.       — Что у меня? Другой пожимает плечами: — Не знаю. Может ушиб, может сотрясение.       — Саске, что он говорит? Вздох: — Что всё в порядке.       Он сам вызовет врача, но сначала нужно добраться до своего номера. Поэтому Саске приподнимается, но сразу же ощущает тошноту. Пытается сдержать, ведь его воспитанность вторит ему не рвать на чужой пол.       — Тебе нужен отдых! — подскакивает Наруто.       — Я отдохну в своём номере.       — Тебе нельзя вставать, — к нему подходит парень, крепко сжав плечо, пытаясь опустить его на кровать. Но Учиха борется, хоть и выходит вяло, продолжая давить и стоять на своём, чеканя каждое слово: — Отведи. Меня. В мой. Номер. Удивительно, но ему отвечают тем же: — Отдых.       Как же тяжело в этом мире получить своё. Начиная хитрить или, скорее, грозить, он всё же добивается своего. Саске старается не слишком висеть на другом, но всё же пользуется чужой опорой и плечом. Свет в коридоре яркий, но чем выше они поднимаются, тем больше разного вида освещений, что напрягают его глаза. К чему столько света?       Они проходят по привычно дорогим коридорам, облаченным в обои, скрывающие под собой сталь. Мимо проходящие люди косо смотрят, временами нагло неодобрительно пялясь. В глазах двоится, и кажется, словно его только и окружает молчаливый шёпот презрения.       Впервые Саске мог отчетливо подтвердить, что смотрят на него свыше, что окружающие видят слабость. Он настороженно старается вглядываться в лица, пытаясь понять, есть ли среди них знакомые. Страх и напряжение.       Скорее всего, парень выглядит как дерьмо. Какие последствия принесёт этот день? Они не должны видеть его таким. Потому что Саске другой, это не его обычный фасад.       Плевать, что скрывается за ним, потому что это и не имеет значения. Не имеет значения, кем он себя ощущает, важно только то, кем он выглядит.       Хороший парень с прилежной семьи. Не больше, не меньше.       Как же он попросту устал. Хочется нагло развалиться на этом ковре, что так тщательно каждый день вычищают.       Должен ли он ставить других выше него самого? А кому это нужно? Ему? Ведь он это делает для себя, для своей репутации и гордости. А нужно ли это ему? Хороший мальчик.       Стоит ли бороться за тех, чьё лицо искажается, как только ты выйдешь из образа. Смешно.       Какая же жизнь чертовски смешная шутка. Ему помогает тот, кого он должен молчаливо презирать. Висит на плече человека, которого по обычаям должен обходить и избегать. Его люди, его мир, такой далекий, такой враждебный. Но и другой ничем не уступает.       К ним подходит парень, вытягивая руки вперед и преграждая им путь. Он осматривает их, но не спрашивает ничего важного, задавая заученное — основное. Думая банальным образом, написанным в методичке, что они пьяницы. Это его не задевает и не волнует, отчасти ему интересно, как всё произойдет. Поэтому Саске молчит и наблюдает. Простой работник, выполняющий другую часть выписанного ему сценария.       — Господа, вы потерялись? — он вежливо улыбается, но это выглядит так натянуто. Словно они мешают ему, а не он им. Наруто хочет что-то сказать, но его затыкают жестом. Мягкий жест того, как их подталкивают в другую сторону: — Возможно, вы пьяны. Это первый класс. Я могу вас проводить до нужного места.       — Нет, мы…       — Приятной вам поездки, — пытается пошутить стюард, — постарайтесь так сильно не веселится, иначе можно пропустить всё очарование «Титаника».       Под всем милым разговором он скрытно подталкивает Наруто в обратную сторону, тем самым и самого Саске. Учиха запускает свободную руку в карман.       — Как вам поездка? — еще один толчок, — Надеюсь, вас всё устраивает.       — На самом деле…       — Какой номер вашей каюты? — вежливая улыбка.       Он чувствует раздражение Наруто, который, подобно открытому окну, даёт читать свое настроение. Это даётся ему с такой лёгкостью, так же, как разузнать, дует ли холодный или теплый ветерок. Поэтому, усмехнувшись, он неосознанно хочет выместить за Наруто его гнев.       Поднял раскрытый кошелёк, вещь говорит сама за себя. В какой-то степени ему интересно, что вызывает предвзятое отношение. Одна лишь кофта? Его взлохмаченный вид? Лакированные туфли или кошелёк?       Что скажет другому, кто он. Поставит ли тот под сомнение личность Саске?       Замолчав, работник остановился, ожидая, что Учиха либо подойдет ближе, либо поднесёт ему. Но Саске стоит и ждёт, держа руку на весу. Начинается отсчет. Он дал бы больше времени на то, сколько займёт, прежде чем другой сам решится ступить шаг к нему.       Интересно. Словно собирать свое отражение, но без зеркал, по чужим словам и отношению.       Взгляд глаза в глаза, прищур. На что Саске лишь приподнимает одну бровь и стучит одним пальцем по открытому кошельку. Золотой билет размером с открытку, с приятным видом. Такой простой на вид, минималистичный. Но такой кричащий, всего одной строчкой.       — Моя ошибка, прошу прощения, — взгляд вниз и тишина. Можно было подумать, что человеку жаль, если бы Саске не крутился во всём этом.       Парень знает уже каждый такой взгляд, каждое его направление, куда люди смотрят, о чём думают и чего хотят. Потому что они смотрят на фасад. Его фасад, который, стал подобен картине в музее, где каждый ищет определённое, заданное, то, что сказал им музейный гид, куда смотреть и что искать. Поэтому он закатывает глаза, зная, что тот смотрит на обувь. Одежда многое говорит, но не так же, как то, в чём ты ходишь.       — Я могу чем-то помочь?       — Просто не мешай.       — Нужно ли мне вызвать врача?       — Не мешай, — с прежним тоном повторяет он.       Тот кивает, продолжая держать взгляд книзу, но уже более ниже, очевидно, что уже смотрит в пол.       Он чувствует, как рядом ликует Наруто. Скрючив напоследок лицо и высунув язык.       Саске усмехается, хоть кому-то весело. От этого немного легче в таком состоянии. Словно он изрядно пьян. Если бы не дикая тошнота и головная боль, Учиха и не посчитал бы иного.       Они добираются до номера, а позже и до кровати, где он тяжело рухнул на нее. Мягко. Учиха тянет и за собой Наруто, просто вдыхая и выдыхая чужой запах, пытаясь жестом унять головную боль и тошноту.       И словно вся выдержка сломалась и всё уходит в туман. Цепляясь за чужую одежду, находя в этом успокоение и поддержку. Он не привык к тому, что в такие моменты кто-то рядом с ним присутствовал. Это кажется таким чуждым, но одновременно таким нужным.       Саске чувствует, как рука нежно проходится по его мокрым от пота волосам, как массируют пальцы кожу головы. Как они же переходят к лицу, пытаясь разгладить образованную морщинку от хмурости бровей. Он плывёт от боли и тает от нежности.       Потом наступает пустота, и Учиха ищет, не открывая глаз, вблизи себя руками, пытаясь вернуть то, что его успокаивало. Из него выходит недовольный стон, и он ощущает холод. Скрючивается и обнимает уже себя сам, ощущая разочарование. Всё тело болит, каждая часть горит и ноет.       Но потом что-то теплое и мокрое проходится по его телу. По лицу, по шее и ниже. Его мягко приподнимают и раздевают. Холодно. Но чужие руки горячие, и Саске к ним тянется. Чуть приоткрыв глаза, он видит человека, и как этот человек взволнованно смотрит на него, держа полотенце в руках.       Так тихо, а слабый и близкий свет от светильника окрашивает комнату в желтый. Умиротворяет и успокаивает. Часть комнаты съедает тьмой, и только кровать освещена теплым цветом. Светлые волосы играют контрастом по сравнению с темнотой окружения. Хочется в них зарыться, потеряться.       Мутность в глазах лишь очерчивает контур силуэта светом. Наруто так похож на ангела. Не выдержав, Саске слушает голос внутри себя, пытаясь приподнять руку. Но глупое тело не слушается, поэтому он заставляет, несмотря на дрожь и слабость. Но как только кончик пальца касается другого, Учиха сам медлит. Его руки такие бледные, и в глазах Саске кажущими такими жалкими от бренности этого тела.       — Ш-ш-ш, — слышит он это тихо, и его словно возвращают в детство.       А были ли такие моменты в детстве? Наверное. Ему хочется положиться на чужую заботу, но из него исходит лишь бред.       — Не надо, — он убирает от себя руки. Язык вялый, словно окруженный клеем. — Оставь. Я сам.       Я сам разберусь с этим. Саске часто в детстве болел, точно. Он помнит, как все няни с сочувствием и с любовью смотрели на него. А потом, с возрастом, это не прекращалось.       Юноша видит перед собой семью, у него температура и он старается сдержать кашель. Кровать такая огромная и холодная, в ней можно лишь утонуть, а не отдохнуть. Слышится отцовский вздох, и как мать говорит, что его можно пощадить. Сочувствие переходит в жалость и разочарование.       Тяжелый кашель всё же выходит из него, и он начинает давиться и задыхаться. Мать говорит, что он может учиться на домашнем обучении, а отец сравнивает это: «подобно тому, что признать, что сын — калека».       Маленький Учиха не знает, что за слово «калека», но оно уже ему не нравится. Что-то хорошее не произносится так, таким тоном. И когда к слову «калека» прибавляется слово «слабый», он и не оставляет незнакомому слову и шанса.       Саске прячет свою боль, врёт врачам, что всё хорошо. Но этот ненавистный кашель, преследует его везде. Ему больно, но неприятнее знать, что мальчик раздражает этим. Перебрав алкоголя, отец говорит ему, что смотря на него, не может сосредоточиться на работе.       — Я будто на кладбище, — мать просит его лечь и отдохнуть, прекратить этот разговор. Это злит отца, — Как можно думать о лучшем, о каких планах может идти речь, когда передо мной маячит вся боль этого мира? Смотря на него, невозможно не думать о худшем.       И словно мир услышал его слова. Мальчик не смог осилить банальный подъем с кровати. Больше не ужиная с семьёй, не раздражая.       Он встаёт, хоть и тяжело, на сомневающийся взгляд отца Саске старается улыбаться. Просит мать не говорить отцу и врать о словах врачей. Вбивается в истерику и плачет, когда она предает его и рассказывает тому.       Итачи спит с ним в одной кровати пару ночей, утешая и украшая его одиночество, пока его с силой не оттаскивают няни. Заразится же. Нужно уберечь хоть одного сына.       Повернув голову на бок, он смотрит с окна на втором этаже, как брат сидит в саду с друзьями. Воображая себя на чужом месте, но увлекшись мечтами, лишь врезается в стекло. Ему так хочется в школу. Быть таким же, как Итачи, учиться там же. Там, где был его отец и его дедушка. Словно сама жизнь не хочет, чтобы он был Учихой. Так несправедливо. Ему даже не дали шанса, отняли то, что должно быть его по праву рождения.       Рука на плече оборачивает его к другому человеку. Няня прижимает его к себе, и ему это ужасно не нравится. От неё пахнет чем-то молочным, смешанным с запахом лекарств. Готов поспорить, что Саске пах так же. Ему неприятно то, как его прижимают, и в какой ситуации это было совершено.       — Саске, зависть — один из смертных грехов, — она отрывает его от себя, сцепив руки у него на плечах. Наклонившись к нему и тревожно смотря. Взгляд мальчика случайно проходится по её груди и полностью задерживается на висящем на шее кресте. — Бог сохранил тебе жизнь, так не разочаруй его.       — Я ничего не сделал, — шипит он. — Зачем хранить жизнь такой? Почему Господь не забрал у меня её изначально? К чему эти муки?       — Но ты подумал. — она раздражается, и палец постукивает по его виску, — Ты родился здоровым, не каждый этим может похвастаться. Я была во многих домах, такого навидавшись… Тебе повезло, Саске, ведь надежда еще есть. Цени, что имеешь, и молись на лучшее… Мальчик мой, дай Господу причину сберечь твоё здоровье. Не слушай дьявола, что сеет сомнения.       Он не слушал дьявола, а слушал сердце. Сказки говорят одно, а библия иное, противореча друг другу. Но имея общее — никто не ответит ему: что делать сейчас. Всё это рассчитано на живущих, а не умирающих.       Саске не хочет разговаривать ни с кем. Ему не нужны взгляды с жалостью. Он не ниже. Он выше. Ему не нравится, что его сравнивают с худшим, а Итачи с лучшим, повторяет Саске себе в который раз. Ему желается быть одним из лучших, даже лучшим из лучших. Он читает книги, где таким себя и ощущает. Главным героем со своим путем.       Но как только последняя страница книги наступает, приходит пустота. Ему так страшно. Страшно так и не успеть прожить жизнь. Не иметь историю, что также можно рассказать. Что же останется после него, кроме кровати, пропахшей болезнью?       Каждый день под вечер он вдыхает горячий пар с травами, которые, по слухам, должны ему помочь. Но болезнь выходит наружу, не ограничиваясь его состоянием, переходя в тремор рук. Это стараются контролировать, и Саске сразу записывают на обучение игре на музыкальном инструменте. Через силу обучая его контролю и поддержке ритма. Держи снаружи иллюзию порядка, а внутри… А что внутри, никто не должен знать, это личное.       Позже... Врачи скажут, что смена климата будет наилучшим вариантом. И Саске путешествует, разлучаясь с семьей. Учителя, няни и смотрители сменяются так же, как и города. Новый город, новый дом и новые люди. Все новое, но одновременно все повторяется по определенному кругу, что становится сразу таким старым и привычным. Он не хочет ни с кем знакомиться, начинать одно и тоже, лишь таскает за собой книги, которые его успокаивают по ночам.       Ночью он не выдерживает и плачет, смотрительница, которая спит возле него на случай чего, ругает его и говорит, что такое поведение не подобает Учихе.       И Саске держит. Держит боль и слезы. Замалчивает болезнь. И в какой-то момент, действительно становится лучше. Теряет связь с внушаемым, мнимым и нереальным миром книг, уходит в реальный. Где он кажется странным, и мальчик знает об этом.       Вернувшись домой, его всё влечёт, и, подобно губке, Учиха впитывает это. Старается быть как другие, ценит то, что ценят другие. Выучив то, как нужно вести разговоры от начала и до конца. И если в начале по его не следящему за словами рту и вечным каверзным вопросам, выходящим из него, хотели дать по губам, заткнуть. То сейчас на него смотрят иначе, чуть вызывая легкую улыбку признания.       Запертый в четырех стенах, ему было интересно, что и почему. Что же там?       Но Саске быстро сообразил, что это не то, что нужно узнавать. Есть то, как нужно вести себя, и это уже полностью расписано. А потом… Когда наступил пубертатный период.       — Знаешь, — он делает глоток из стакана, протянутого ему. Сознание проясняется, чувствует привкус лекарства в воде. — Меня всегда это так завораживало.       Звуки скрипки и дорогих, разных, с ошеломляющим вкусом блюд. Люди такие красивые: женщины в самых роскошных платьях, мужчины в костюмах. Это так отличалось, что его окружало в «домах», вроде та же одежда, но чуть другой фасон и ткань, и все превращается в сказку. Саске почувствовал себя в нужном месте, где он и должен был быть и чего его лишили.       Наруто его целует в лоб, словно пытаясь унять боль там, где её больше всего. Поглаживая спину, пока он продолжает говорить, стараясь не засыпать. Ведь ему так хочется рассказать. Ему нужно рассказать. Поэтому парень продолжает: — Так ярко, так красиво. Я впервые видел что-то подобное.       Руки хватаются за чужую одежду, и Саске пододвигается ближе, опуская голову на чужое плечо. Впитывая тепло напротив, тихо проговаривая в шею другого парня. Зарывает немеющие пальцы под одежду Наруто. Проходясь холодными руками, чувствуя, как другой коротко вздрагивает, но не отодвигается.       Маленькая комната, что теперь хранит в себе маленькие проблемы. Тусклое освещение придает чувство интимности и надежности. Скажи это тихо, а позже притворись, что этого и не было. Но стены так хорошо отражают звук.       — Это другой мир. Совершенно иной, — говорит он, слыша внутри себя звуки оркестра. Всё блестит и отливает золотом: интерьер и даже вода. — Эта люстра, — смех, на что же он обращает внимание? — эти люстры, казалось, словно из всех самоцветов мира. Столько отражающих цветов… Я мог смотреть на это вечно. Тогда мне казалось, что это краше солнца… Я готов был запереться в этом навсегда и не вылазить из этих светских мероприятий. Кружится в залах, осматривать каждую вещь. Ведь любая мелочь была так интересна. Столько декора, столько узоров, столько труда.       Руки прошлись по лопаткам, нежно массируя. Другой не перебивал, хотя это, могло показаться очевидным болезненным бредом. Но Саске было легче, его словно окунули в уют и внимание.       — Запри меня там, и я буду уповать на это, что буду счастлив.       Глаза заслезились, и он механически ухмыльнулся, пытаясь одной эмоцией стереть другую. Цепляясь с болью за другого, ногтями царапая кожу. Лежащий тяжело вздохнул, но не сказал ни слова, ни отодвинувшись. А ведь больно.       — Они всегда выглядят так счастливо. Эти вежливые обращения и поклоны, словно ты не просто ребёнок, а равный. Столько красивых изречений, которые направлены на тебя. Такие красивые улыбки… И я им искренне нравился… — молчание. — Наверное.       — Одна тетушка даже позвала меня на танец, тогда я так радовался, — короткий смех, и слыша взаимное звучание от другого. — В то время она не была тетушкой, конечно… Очень красивая дама. Она говорила, что я добьюсь всего, потому что этого заслуживаю.       Такая мелочь, но тогда для него, только вступившему в юность, это было чем-то ошеломляющим, запоминающимся. Смешно, как он бережёт это, когда для самого человека, произносившего эти слова, скорее всего, это ничего не значило, формальная вежливость или лесть. Каких в дальнейшем он слышал сотни раз.       Наруто, наконец, заговорил, и этот голос в нём отозвался чем-то таким родным. Поэтому, он углубился в ямку между шеей и плечом. Ощущая, словно, давно не слышал его. Приблизиться, ближе и еще ближе, испытать ощущаемое еще больше: — Она права.       — Может быть. А может, это простой самообман, — он поворачивается на спину, глядя на потолок.       Свет от светильника оставляет на нём различные узоры, а воображение делает их более осмысленными.       — То, к чему я стремился, там и запутался. Всё такое же однообразное. Будто не живешь, а спишь. Не чувствуешь, как проходит время, как жизнь, совершенно. Когда-то я мечтал. Откладывая это на завтра и до бесконечности. Но сейчас… Я не могу и вспомнить, о чем мне мечталось. Я боюсь… — губы поджимаются, — что оторвусь от мира и улечу.       — Почему? — руки гладят волосы, а губы целуют каждую часть его лица.       Губы, что раньше казались горячими, ощущаются прохладными и успокаивающими на раскалённом от температуры лбу. Ему хочется вынести эту заржавевшую и успевшую уже протухнуть боль, но она так и останется в нём, портя всё, что есть внутри. Искажая хорошее, а плохое превращая в худшее. Тихий ответ: — Я знаю, что это звучит глупо. Но ведь рано или поздно мне придется почувствовать падение? Как думаешь, падают ли птицы в полёте?       Наруто не отвечает, а Саске продолжает лежать, вглядываясь в потолок. Ища больше смысла в нём, чем то себе может позволить.       — Я не хочу падать, я хочу остаться на земле.       — Останься. Попробуй что-то новое, иное. Подыгрывал ли Наруто его бреду, было не важно. Саске всё равно это ценил.       — Я запутался. Не могу найти себе места, не могу никак уловить и вписаться правильно, — продолжая крепко цепляться за другого, как за спасительную шлюпку. Наверное, Саске выглядит жалко. Будь он на месте Наруто, бросил бы себя с самого начала, не задумываясь. — Я даже не могу стать идеальным и достойным тебя. До него доносится смешок: — Мне, казалось, что ты верил в то, что выше меня. Разве это не я должен возвыситься до тебя?       — Я не знаю, во что мне верить, — хрипло вышло из него. Наруто оторвался от него, налив в стакан, стоящий на комоде, воды. Нависал над ним, пока он пил.       — Саске, не пытайся стать идеальным для других. Не пытайся стать моим идеалом. Даже если я или кто-то будет требовать этого от тебя. — Выдох, руки забирают стакан, возвращая в нужное место. А потом, переходят на его ладони, мягко массируют. — Ты — это ты. В мире множество идеалов, и все они разные. За каждым не угонишься, а в пути можно потерять и самого себя. Стань тем, кем ты себя хочешь видеть, а не тем, кем хотят видеть другие.       Глаза закрываются, его клонит в сон. Заставляя себя в таком состоянии задать вопрос, на который ему нужен ответ.       — А если я не знаю, кем хочу себя видеть? Он не видит, но представляет, как Наруто качает отрицательно головой.       — Ты чувствуешь то, что тебе нравится, а что не нравится. Что правильно и неправильно для тебя. Просто не заглушай это. У тебя не будет списка, каким ты хочешь быть, это придет постепенно. Но и хорошая картина не пишется за один день.       — Ты идеален, — он повернулся к другому лицом к лицу, руки проходятся по векам, таких голубых глаз. — Чего ты хочешь, Наруто? К чему тебе ещё стремиться? Парень тихо посмеивается, и неуверенная улыбка красит лицо: — Хотелось бы услышать это от тебя в трезвом уме. Саске хмурится: — Я серьёзно. Ответь мне.       — Ладно, — пожатие плечами. — Мне бы хотелось увидеть весь этот мир во всей его красе. Наверное… Побывать в Азии? Может… Добиться успеха в своей области.       Саске молчит, сопоставляя сказанное с собой. Глаза слипаются, и он даже не старается держать их открытыми: — Ты стремишься к тому, чего не имеешь. К чему стремиться мне, имея всё?       Наверное, стоит быть как отец и брат, сохранить то, что имеешь. Возвысить это в цель жизни. Нужно просто перетерпеть это всё, что бы не говорил Наруто, заткнуть своё внутреннее «я», переступая своё «не хочу».       — Невозможно иметь всё, Саске.       И, к сожалению, усталость берет своё. На таком важном моменте для себя он уходит в сон, полностью отдавшись в руки Морфея.       Во сне его мутит, крутит из стороны в сторону. В голове проносятся отрывки прошедших дней, чужие голоса и беспричинная тревога. Саске ворочается во сне, не находя удобства ни в одной позиции. И кажется, его тошнит, о чём он шепчет. Ему подставляют какое-то ведро с каким-то золотым узором, и наклонившись над ним, его рвёт. Тяжело дыша, он цепляется за одеяло, мутным взглядом примечая уставшего Наруто и как за окном уже светлеет. Это режет глаза, и Учиха просит закрыть шторы.       Он чувствует снова мокрое полотенце на себе, как оно проходится по лицу и телу. Стало немного лучше, но в голове такая пустота, с которой ему неизвестно как поступать.       Сотни разных трезвучных картинок, которые находят свою гамму в музыке. Музыка, что играла в этот вечер. Тот зал преображается, становясь более роскошным, тем залом из его воспоминания. Саске сидит, притулившись к спинке стула, наблюдая за танцующими. Красиво вырядившись, его компанию составляет один лишь стул. Ему хочется станцевать, но страх выглядеть испуганным, неловким и нервозным пересиливает его. Да и на самом деле он уже понял, что его не интересуют дамы. Ему кажется, что раз Саске узнал об этом, то об этом знают все. Словно над ним висит надпись, какой он порочный. Если Бог видит всё, то…       Учиха поправляет пластрон, чувствуя себя уязвимым у всех на виду. И только он успел возвыситься, подняться и стать равным, как заимел Ахиллесову пяту. Как для себя, так и для всей семьи. Его раздражает этот страх, ненависть к себе, зажатость, выливается в ненависть к окружению. Теперь он старается лучше вглядываться в других, найти чужую слабость. И если раньше перед собой он видел лишь красивую обертку, к которой он стремился, теперь такое ощущение, словно его окружают совершенно глупые люди. Жалкие, — подметил он с презрением, с прищуром вглядываясь. — И Саске их боится.       Опустив взгляд к полу, он думал, почему должен чувствовать себя ужасно из-за страха получить критику и осуждения от этих персон, когда эти же люди сами за собой уследить не могут. В отличие от других, свою инаковость и изъяны мальчик удосужился скрывать. Приметив ботинки близь к себе, он сморщился, чувствуя беспричинную вольность и говоря: — Какие ужасные ботинки. Слыша знакомый ему смех, Учиха поднимает резко голову, что в шее сразу защемило.       — Ты прав.       — Я… — глаза расширились, и юноша оборачивается, глядя, не смотрят ли на них другие. И как подтверждение его страху, все обернулись, окружив их и стоя подобно изваянию. Осуждая, но за что, он не знал, ведь они не могли знать. Это давит, и руки снова дрожат. Может, они знают?       Парень опускается на колени, с улыбкой смотря. Саске чувствует, да и замечает, какой он маленький перед другим. Юноша фыркает и скрещивает руки: — Я вас не знаю, как вы посмели подойти ко мне?       — Хватит, Саске, — дрожащие руки цепляют другие. — Перед кем ты играешь?       Чувствуя за собой что-то, он поворачивает голову. Видя, как к его столу идёт семья. Маленький Учиха сразу же выдергивает свои руки, будто они обожжены. И смотря на них, он видит в действительности оголенное мясо.       — Спрячься, — просит он другого. Но Наруто лишь недоуменно смотрит на него.       — Пожалуйста, спрячься, — а голос звучит так тонко.       — Зачем? Перед кем ты играешь?       И поднявшись со стула, он притрагивается к другому, сразу ощущая стрельнувшую в ладонях боль. Саске окрашивает другого в цвет своей крови, марая одежду и с силой толкая другого под стол.       Белая скатерть лишь усиливает контраст. Словно он не спрятал, а лишь указал, где прячется его слабость.       — Саске, что там? — слышит он у уха голос, принимающий голоса всех знакомых ему людей.       — Ничего.       — Что ты прячешь? — его резко оборачивают, а чужой голос превращается в животный.       — Ничего.       Его хватают с болью за волосы, вырывая из него шипение. Опуская с громким стуком на колени, кости бьются об этот мраморный пол.       — Докажи.       — Там ничего нет, — говорит он нервно, смотря на рисунок, который мальчик оставил, испачкав кровью. Учиха смотрит на свои руки, но видит лишь то, что они нормальные, обычные и целые. Тогда чем испачкана скатерть?       — Докажи это. Докажи это. Докажи это.       Шумно, слишком много различных голосов. Он прикрывает уши, но слышит эти крики внутри себя. Ужасно.       — Там ничего нет. Там ничего нет. Там ничего нет. — вторит он им, переходя на крик. Но выходит из него лишь тишина, словно он стал немым.       — Саске, мальчик мой, — хватка на руках меняется, опуская его волосы. Приоткрывая глаза, он видит отца. Его приобнимают и успокаивают, это всё кажется таким странным.       — Отойди. Одежда на нём преобразилась, сменяясь на охотничью, а в руках оказалось ружье.       — Скажи мне, Саске, ты что-то скрываешь?       — Я ничего не скрываю! — прорычал он, голос стал грубее, меняя высокие нотки на привычное. Юноша слышит себя, но знает, что беззвучен для других.       — Если я выстрелю, ты… Учиха перебил его, и голос появился: — Стреляй.       Старший усмехается, звучит громкий выстрел. Сердце подскакивает. Что он сделал? Что он навлек?       Глаза расширяются, слух пропадает, как и вся надежда. Он смотрит на свои руки, примечая, как в них оказалось ружье. Итачи недоуменно смотрит на него: — Зачем ты стрелял? Приподнимая скатерть, Саске ожидает увидеть страшную картину.       — Здесь ничего нет, — говорит брат.       — Здесь никого нет, — вторит ему юноша. Бросая оружие, он сползает на колени, ползя под стол: — Никого. Только он и белая ткань.       — Нечего бояться, — с грустью повторяет он, — ведь здесь ничего нет.       Опускаясь на холодный пол, он думает, что если бы его внутренний мир и имел вид, то выглядел бы так. Крохотный и пустой, с холодным мраморным полом. Глаза слезятся, наверное, здесь он может допустить это.       — Саске, — ткань приподнимается, и он видит сидящего на коленях Наруто. — От кого ты прячешься?       — Не знаю.       Он так запутался, его уже ничего не удивляет. Нет на это сил. Либо это кошмар, либо Саске полностью выжил из ума. Другой, приползая, со смехом опускается на пол, ближе к нему. Повернувшись к нему лицом, запуская руки в его волосы.       — Здесь довольно холодно.       — Я знаю.       — Не хочешь выйти? Мотание головой: — Мне и здесь хорошо. Наруто фыркает: — Как по мне, здесь отстойно.       — Тогда уходи, — Учиха закатывает глаза.       — Не будешь плакать? — усмешка.       — Я никогда не плачу… — но не успел он договорить, как его схватили в охапку, прижимая к груди.       — Давай уйдем отсюда.       — Я не хочу их видеть.       — Кого?.. Там никого нет. Он выдыхает и молчит. Хочется выйти наконец из этого кошмара, либо застрять уже здесь навеки.       — Нужно выйти, Саске, — его тянут за ноги.       — Я не хочу.       — Пора выходить.       — Я не хочу!       Его тянут за ноги, и пытаясь вцепиться в пол, руки лишь скользят по мрамору. Он жмурит глаза, не желая видеть другие лица.       — Открой глаза.       Страх кричит держать их закрытыми, но душа просит открыть. И с силой открывая их, юноша просыпается. Чувствуя себя вспотевшим, в чём-то теплом и мягком. Саске откидывает одеяло, запоздало примечая, как его кто-то гладит.       — Ты проснулся.       — Жарко, — шепчет он. Замечая, что его голова лежит на чужих ногах, повернувшись, смотрит на другого человека. Горит лишь прикроватная лампа.       — Говорил, что холодно, — слабая улыбка заиграла на чужом лице.       Наруто выглядит уставшим, словно резко исхудавшим за один день, хотя это невозможно. Возможно, всё дело в кошмаре и тусклом освещении. Во рту просто отвратительный привкус.       — Который час?       — Не знаю, — пожимание плечами. — Может полночь, может позже. Это так важно? Пальцы заправляют волосы за ухо, и Саске приобнимает чужую ногу: — Нужно встать.       — Тебе есть куда торопиться?       — Нет, — ему и не хочется никуда идти, просто застыть в этом мгновении, ощущая нежное прикосновение, — но мне нужно.       — Куда тебе нужно?       — Мне нужно… — глаза закрываются.       — Тебе нужно отдохнуть.

Silent voices to a distant crowd I'm still singing but there's no one around I keep screaming till my lungs run out But no one listens, no words coming out Low, feel the weight of the world in my bones Try to swim but I'm sinking alone Always falling in the deep unknown

Немые голоса звучат навстречу отдалённой толпе, Я всё ещё пою, но никого нет рядом. Продолжаю кричать, пока не выдохнусь. Но никто не слышит, слова не звучат. Я в унынии, чувствую тяжесть мира всем своим существом, Пытаюсь плыть, но тону в одиночестве, Постоянно падая глубоко в неизвестность.