Дом наших надежд

      Солнце еще не достигло зенита. Легкая прохлада играет под ногами, играет на коже легкими касаниями, будто дразня. Джет пытается отставать, убегая от Ендже, и у нее это неплохо получается, с учетом того, что за поездку ноги немного затекли. Бусинка, как она привыкла называть малыша в своей голове, первый повисает на ручке двери, пока она сбрасывает под ноги сумку с плеча.       Она впитывает в себя детский смех, а потом оборачивается на тех, кто отстает, решив начать с главного. Растрепывает шерсть на загривке Беверли, давая ей указание оставаться на улице. Присмотренный Фиби дом гораздо просторнее, чем она его описывала, но как раз такой, как рассказал ей Ендже, ничуть не преувеличив. Она бежит на второй этаж, выбирая себе одну из двух комнат, пока самую большую и светлую занимает бусинка, точнее, сразу же разрывает упаковку, в которой лежит его подарок (палатка) от Чонгука.       Пару минут размявшись, она переодевается в более свободную одежду, надеясь, что они все сумеют успеть до приезда остальных гостей. Джет тянется к своему телефону, намереваясь убить тишину в радиусе себя какой-нибудь заводной песней, но неожиданное уведомление отсрочивает ее планы. Она смотрит на дисплей, и глупая улыбка сама собой расплывается на ее лице.       «Уже еду»       Не: «Мы выехали, едем, уже в пути». Он едет к ней.       Всего два слова от человека, который за короткий срок стал небезразличен. Она боится признать, что кто-то может быть ей нужен. Нужда в ком-то уже когда-то сделала из нее марионетку, неспособную на воспроизведение собственных желаний.       Джет ворочает головой, сбрасывая это наваждение. Кудряшки падают ей на глаза, щекотят. Она подпрыгивает, со всем своим энтузиазмом, который лишь становится неуправляемей с каждым днем, и выбегает из дома, чуть не падая, когда спотыкается о шланг. Гуки оборачивается и хмурит свои темные брови, ничуть не замечая ее потуг, а после бросает резиновую змею на траву и идет к Фиби. — Нуна!       Ей смешно от того, как этот мальчишка испытывает на ее подруге весь свой арсенал милости и нежнятины, которую она и с расстояния, измеряемое в сантиметры, не увидит. Фиби как раз расставляет складные стулья вокруг стола. При приближении милого кролика, она внимательно слушает его какое-то время, а затем машет руками в стиле мамочки и тычет в сторону машины. Джет и самой хочется захихикать, когда она понимает, что Гуки собрался, как единственный мужчина заняться самым сложным, только начал почему-то ни с того.       Стоун уходит в дом еще на минуту, чтобы принести колонку и протянуть провода так далеко, насколько их хватит. — Мам, это наша с Джи песня!       Фиби тепло улыбается и объявляет о том, что уже скоро привезут его друга. Бусинка, пританцовывая летит к своему большому другу и цепляется за его штанину спортивок, умоляя заняться своей палаткой. Гуки бодро продолжает надувать бассейн, припеваючи спрашивая: — Надувное джакузи или палатка? — Все и сразу! — не теряется малыш.       Джет ухмыляется и предлагает кролику поменяться на время местами. В сборке конструкций такого плана ей уж точно не разобраться. — Позовешь меня, как Вагнеры приедут, — всовывая ей в руку сэндвич, просит Торн. — Надеюсь, они не останутся на праздник? — пока подруга не упорхнула, как бабочка из поля ее зрения, уточняет, чтобы наверняка, Джет. — Алисия сказала, что они устроят с мужем свидание на время, пока у нас будет Брайн. Нам повезло, что они отдыхают неподалеку.       Джет картинно фыркает. — Короче, они скинули на тебя своего отпрыска, Фиби. — Не говори так, — в шутку ругает ее Торн, хотя на ее губах проступает улыбка. — Они хоть заплатят? — не унимается Джет. — Да, подарком для Ендже. — Мажоры! — восклицает Джет. — Где моржи?! — встревает бусинка, подбежав к ним. Фиби начинает хохотать. — Маленькая тетеря, — шутит над мальчишкой Джет, ожидая, что он надуется, как мячик, но этого не происходит. — Можно мы будет ночевать в ней? — имея ввиду палатку жгучего оранжевого цвета, строит глазки Ен. — Как захочешь, — мягко отвечает Фибс. Джет удивляется на короткое время, но стоит только малышу снова побежать к Гуку, как на в глазах подруги разливается знакомое свечение, которое говорит о том, что она начала усиленно думать. — Думаешь над тем, как отговорить его?       Фиби переводит на нее свой взгляд и задорно вздернув нос, выдает: — Вот еще. Я попрошу поставить ее настолько далеко, насколько это будет возможно, а потом позлорадствую над тем, как Чонгук будет перетаскивать каждого из мальчишек в кровать.       Джет снова хохочет, громко, заливисто. Заполняет пазу, в которую позволяет себе еще раз проанализировать поведение лучшей подруги. Ее не понять временами, как, впрочем, и в то время, когда они жили в одной комнате, учились вместе. Фиби Торн всегда казалась достаточно постоянной, возможно, даже предсказуемой, но не сейчас. Джет должна быть рада за подругу, и с удовольствием поддерживает выбранный ею путь, но иногда ей хочется повернуть время вспять. Никогда не вспоминать ее грусти, не видеть слез и не попадать под ее горячую руку, когда злость выходит за границы ее терпения. Фиби Торн изменилась. И прямо сейчас, ее лучшая подруга, счастлива, даже если для этого пришлось пережить такую эмоциональную встряску, от которой некоторые сходят с ума.       Она смотрит на Фиби снова, перестав надувать бассейн. Девушка уже валяется в палатке. Снаружи торчат только ее босые ноги. Ендже что-то говорит Чонгуку и тот обхватывает Фиби за щиколотки, и тянет наружу. Рядом лает Беверли. И это забавно, уютно, тепло. Все они большая и странная семья и каждому в ней есть место, даже ей. Тем более ей. Она не хочет уезжать.

***

      Фиби разговаривает с Алисией по телефону, потому что Брайна привез ее муж, с которым они перекинулись лишь парой фраз, прежде чем тот оставил своего рыжеволосого мальчишку на ее попечение, развернул свой Range Rover и уехал. Разговор долгий и несодержательный, в основном женщина делиться с ней новостями своего собственного отпуска и не дает никаких наставлений в отношении своего младшего сына. Фиби кивает в воздух, думая только о том, что ее лазанья может подгореть, сгореть к чертям и тогда им действительно нужно будет начинать с торта.       Она топчется возле дороги, смотря в сторону, где вскоре соберутся все, кого Ендже захотел видеть на своем дне рождении. Ей сигналят и она, хлопая глазами, отходит в сторону, хотя и так прогуливается по газону. Приезд Юнги, очевидный повод, чтобы завершить разговор. Фиби чуть не засовывает телефон в карман, которого у нее нет. Платье не самая удобная вещь из тех, что она привыкла носить. Перехватив поудобнее коробку с подарком от Вагнеров, она собирается с духом, чтобы встретить гостей.       Фаза приветствия состоит из общепринятых слов и трех взглядов: один цепкий, второй с показным безразличием и только третий воодушевленно-улыбающийся. Фиби идет вперед, оставляя новоприбывших разбираться со своими вещами. Намджун обгоняет ее и нет сомнений в том, к кому именно несут его длинные ноги, когда он подхватывает Джет и начинает кружить, тем самым заявляя при всех о своих намерениях. — Хорошо выглядишь, мамочка, — низкий голос над самым ее ухом, заставляет увязнуть кожу в мурашках, будто ее из жары помесили в морозильную камеру. — Не зазнавайся, малыш, — резко разворачивается она к Тэхену. Одарив его ослепительной улыбкой, Фиби щелкает его по носу, еще больше веселясь от его обескураженности. Руки давно чесались сделать это, но никак не было повода, зато сейчас этот неприятный парень нашел место в их семье, понравившись Ендже, еще и сумки в его руках, так и провоцировали ее совершить что-то такое и остаться безнаказанной. — Как ты назвала меня? — приторно-наигранный вопрос тает на фоне Юнги.       Фиби видит только его глаза. В них лихорадочный блеск, будто скомканная тысяча желаний, ни об одном из которых она не догадается. Она прерывает этот зрительный контакт, как только снова начинают воспроизводится другие голоса на фоне какой-то попсовой и очень популярной песни. Один взгляд на Ендже, который полностью поглощен своим другом. Второй на Джет, с которой они успевают воспроизвести ментальный диалог, состоящий из ее оправданий, на которые ей хочется засмеяться, пока ей не кричит Чонгук: — Мне кажется, мы горим!       Она бросает коробку в руки Намджуну, который стоит к ней ближе всех, из тех, кто точно не уронит подарок, и бежит в сторону дома. Фиби сразу же открывает духовку, хотя дыма нет, только насыщенный запах стоит на все помещение. На лазанье красивая сырная корочка от которой у нее сводит желудок. Она поворачивается к Чонгуку, с вопросом смотря на него. — Мне хотелось… — начинает подросток. Не сложно заметить, как покраснели его уши, как отличительный признак того, что он волнуется.       Она достает форму, давая ему время для слов. Внутри постоянно екает сердце от такого Чонгука. Она помнит его в пятнадцать, когда впервые познакомилась с миссис Чон. В шестнадцать, когда он завалил математику, а она предложила ему позаниматься. Он стал ее первым другом на новом месте. Напоминал ей о тех днях, когда она жила в доме, где на семерых детей приходился один взрослый. Чонгук никогда не был для нее малышом, пиявкой или тем, чье общество может надоесть. Она относилась к нему на равных, не думая, что когда-либо случится так, что он неумело признается ей в своих чувствах. У нее постоянно подрывается все внутри просто от Чонгука, который все же смог принять ее отказ, почти достойно (не считая той недели, когда отказывался видеться и разговаривать с ней), и продолжил находиться рядом. Стал частью ее настоящего.       Она не сразу приходит в себя, когда Чон дарит ей сухой поцелуй в щеку и что-то оттараторив, выбегает из дома. Торн не сразу реагирует, прожевывая им сказанное постепенно:       «Я очень рад, что мы встретились, Фиби. Даже если этот день Ендже, он и твой тоже, потому что, благодаря ему, мы вместе».       Фиби поправляет волосы, сняв перчатки, чтобы не разреветься. На столе лежит, наверняка рисунок, свернутый до квадрата где-то пять на пять. Она решает посмотреть его позже, пряча в один из шкафчиков, где стоят специи. — Все в порядке? — в столовой появляется Джет. — Поможешь мне отнести все к столу? — не отвечает она напрямую, успокаивая ту бурю, которая возникла внутри. Почему-то в такой момент еще сильнее хочется, чтобы был рядом тот человек, которого следует за все, что у нее есть, поблагодарить.       Они выносят из дома некоторые продукты. Фиби плетется за подругой силясь собрать себя в кучу, после услышанного. Чонгук о чем-то спорит с Тэхеном, стоя в стороне, на чем она старается не заострять внимание, да и не получается этого у нее, когда все внимание приковывает к себе Мин Юнги, который почти успел установить тент над столом, о котором она не додумалась заранее. Ендже и Брайн бесстрашно сидят на стульях, и командуют процессом, пока она видит лишь его улыбку. То, как он смеется, глотая заносчивые комментарии малышни и наставления Кима, который подает ему какие-то инструменты, стоя рядом, поддерживая каждую свою фразу: «Друг, ты такой рукастый засранец» … его улыбка прекрасна.       Джет хлопает Джуна по заднице, думая, что никто не заметит, а после переключается на Юнги. — Ты такой нарядный сегодня, — весело журит она Мина. Фиби рассматривает его черные джинсы, в которых должно быть дико жарко и белую футболку. — Не нарывайся, малая, — бурчит Юнги, рукой зачесывая назад свои мятные волосы, хотя они снова падают ему на лицо, закрывая лоб. — Я прям вижу, как ты после будешь кряхтеть над жирными пятнами на этой белоснежной ткани, а после выкинешь ее к чертям, — невозмутимо продолжает Джет, говоря с этим человеком так бесстрашно, чему она еще только учится. — Я могу быть главным по грилю, — выставляет твою кандидатуру Джун. — Понимаешь, главное ведь качество, а не то время, которое надо потратить на готовку с любовью, правда Фиби?       Специально она это делает или да, но все, в том числе и Мин, обращают на нее внимание. Отчего-то Фиби побаивается реакции на свой ответ, потому продолжает стоять поодаль, давно поставив приборы, которые держала в своих руках к той посуде, которую оставила на покрывале, первоначально расстелив его дня Ендже. Разряжает обстановку Ким: — Я уже не рад, что рассказал тебе о том случае, который произошел со мной сто лет назад. — А я и не вспоминала, но спасибо, что на помнил об этом! — снова забывает о ней Джет. — Надеюсь, в доме найдется огнетушитель!       Джун хлопает себя по лицу от явной подколки, часть предыстории которой знают только эти троя. — А когда будет торт? — встревает Брайн. — Мама сказала, что тогда будут и подарки, — подхватывает Ендже. — Праздник начнется, когда будет мясо! — выносит последний вердикт, Джет тычет пальцем в Юнги. — Не слушай ее, твой день уже начался, малыш, — мягко обращается к Ендже Мин. — Я голоден! — ноет Тэхен, снова оказавшись как-то близко к ней.       Фиби застревает где-то между каждой фразой. Впервые празднуя день рождения Ендже в таком составе. Суета не является красивым словом в повседневном исполнении, но сейчас ей она нравится. Все эти действия, слова, поступки. Люди. — Юнги, ты закончил? — напрямую обращается она к мужчине, который будоражит ее одним лишь своим явлением. — Я закончил, — зачем-то повторяет он, почти ее словами. — Хорошо, — смотря ему в глаза, говорит Фиби, словно ее тоже включили на повтор. — Занимайте свои места, ребята. — А они подписаны? — гримасничает Тэхен. — Очень смешно! — отвечает вместо ее Чонгук, будто читает слова, вертящиеся на ее языке.       Фиби переглядывается с самым молодым участником их «тусовки», не считая двух пятилеток. На ее лице немая благодарность, написанная в глазах. Она гладит его по спине, подходя совсем близко и тихо, так чтобы никто не услышал, говорит «спасибо».

***

      Ты слышишь: плеск воды, смех, благодарность, звон бокалов и глухие удары от соприкосновения жестяных банок с пивом, множество голосов. Получаешь: объятия, теплые поздравления, поцелуи в щеку. Участвуешь в законном веселье, которое продолжается даже после заката. И все это из-за одного человека, для одного маленького человека, ради него. И это приносит счастье, делает будущее ярким, а связь между людьми прочнее.       Джет уходит в дом, чтобы прихватить одеяло для мальчишек, которые вымотавшись после насыщенного дня, задремали в палатке. Фиби остается среди парней одна и это не вызывает никакого удушья или прогнозируемого отторжения. Может, все и из-за того, что Юнги вместе с Джуном отошли покурить в сторону, хотя могут больше не делать этого. Допив сок, который пила весь день, она подымается лишь на минуту, чтобы достать из мини-холодильника две бутылки пива. — Вот это дела, — заметив это, комментирует ее действия, изрядно подвыпивший Тэхен. Фиби не особо обращает на него внимание, более чем привыкнув к его выкидонам и грубостям, которых услышала не так уж и много за этот день. — Две максимум, — передавая бутылку Чонгуку, говорит она. — Да, она тебя контролирует. — Глупое замечание, Тэхен, — приняв у нее слабое спиртное, отвечает Чон. Они чокаются горлышками. Фиби ощущает себя умиротворенно, наконец расслабившись после того, как набегалась за день, делая парочку глотков. — Вы ведете себя, как парочка женатиков.       Фиби рассматривает Тэхена снова. В этот раз под другим углом. И словно озарение до нее доходит, что парень, гипнотически красив, особенно, когда молчит. Форма лица, губы, нос с еле заметной родинкой почти на кончике, его глаза, обрамленные густыми темными ресницами, и длинноватые темные волосы, кольцами завивающиеся на его голове. Она приближается к нему, рассматривая, будто впервые видит. И ей кажется, что за этим шикарным фасадом прячется кто-то ранимый и нуждающийся в помощи, в другом человеке. — А ты не думал о том, что с некоторыми словами лучше не играть, Тэхен. Вдруг, напророчишь того, о чем после пожалеешь, — в шутку произносит она, четко различая изменения, которые происходят в парне из-за ее слов. — Мы с Фиби друзья, — бурчит Чонгук, сам не понимая, какие надежды дает тому, кто совершенно не может скрыть от ее правды. У пьяного Тэхена язык без костей и взгляд слишком красноречивый. — У вас вообще отличная шведская семья! Меня к себе возьмете?       Это совершенно не смешно и его вопрос не корректен, но отчего-то она улыбается. Тэхен чем-то напоминает Юнги, который на любое подобие провокации, пытается укусить еще больнее. — Я могу тебя просветить, малыш, — тянет Фиби. — Ни для кого здесь не секрет, что Ендже является сыном старшего брата Юнги. И никакого секрета нет в том, что его больше с нами нет, — она прерывается, полностью завладев вниманием двух слушателей. — Как и его жены, которая умерла при родах Ендже. — Фиби, — кладет ей ладонь на плечо Чонгук, наверняка прося не говорить дальше, если ей сложно вспоминать об этом, но Фиби смирилась. Все же, это реальное положение вещей не может вызывать в ней отвращение к себе. И это оказывается легко, когда перед ней лицо чужака, а не того, кто считает ее своей мамой. — Так вот, Тэхен, — игнорируя этот жест, снова смотрит она на парня, который опустив подбородок делает вид, что наслаждается огнем, но стоит ей произнести его имя, смотрит ей в глаза. Это не тот взгляд, который может выбить слова из ее головы и как-то обезоружить. Она облизывает губы. — Ты можешь врезаться в это большинство, которое думает также, но мне хотелось бы надеяться, что ты поменяешь свое мнение. Шведская семья — это здорово. Любая семья, где ты не будешь одинок — это прекрасно. И это, я говорю тебе, как человек, выросший без родителей, — она ставит наполовину полною бутылку на траву, но та падает, разливая содержимое. — Он стал моей первой семьей, а сейчас я являюсь семьей для Ендже и не вижу ничего зазорного в том, чтобы считать так. И… — Хватит!       От этого «хватит» ее передергивает, будто рядом раздался выстрел. Голос Юнги, слова Юнги, действия Юнги. Фиби кажется, что она им перебрала за сегодня, потому что опьяняет. — Я пройдусь, — снова этот низкий голос, совсем рядом с ней, но в этот раз сказано во всеуслышание. Тэхена шатает и Фиби подхватывает его под руку, чтобы помочь, не рассчитывая на злость, с которой он оттолкнет ее. — Какого черта! — рычит Юнги.       Фиби и моргнуть не успевает, как оказывается сидящей на земле. Чонгук зажимает нос из которого начинает стекать кровь, когда становится перед Тэхеном, принимая на себя удар Юнги. Джун стоит позади Мина, держа того за плечи, немного возвышаясь над ним.       А дальше кто-то щелкает у нее в голове. Она закрывает глаза, плечи опускаются и тело, кажется проваливается в воду. Она вспоминает, что не робот и умеет уставать. Еще лучше, у нее получается абстрагироваться. Проходит секунда или две, прежде чем она вновь открывает глаза, поборов желание просто улечься на землю и погрузиться в небытие. От толчка Тэхена не больно, или же реакция Мин Юнги парализует лучше любой боли? — Заткни свой гребанный рот! Не заставляй меня жалеть о своем решении…       Почему-то именно на словах Мина она заостряет свое внимание. Резким осколкам нравоучений, которые он бросает в Тэхена и ей становится за него обидно, как за себя. — Не строй из себя героя, при ней! — огрызается Тэхен, махая в ее сторону. — Не смей… — Хватит! — достаточно громко произносит Фиби.       Поправив подол платья, она встает на ноги и становится боком к Юнги. Еще раз смотрит на Чонгука и идет в сторону стола, выбирает одно из более чистых полотенец и относит его парню. — Тэхен, — бесстрастно смотрит она на парня. — Раз тебе больше не нужна помощь, отведи Чонгука в дом. Лед, надеюсь, знаешь где найти. Помоги ему остановить кровь.       Может, ее бы и не услышали, но стоит Чону развернуться в сторону дома и чуть запутаться в ногах, как Ким, матерясь себе под нос, подхватывает его за локоть, не позволяя вырваться. И эта картина приносит Фиби некое превосходство над ситуацией. В ее доме нет места войне… Она видит, как спускается Джет с лестницы и направляется в их сторону, перекинувшись парой фраз с парнями. — Джун, можешь отнести мальчишек в комнату? — Да, — быстро дает он свой ответ. — Без вопросов. — И отвлеки Джет, ее легко разозлить, когда она выпила, — добавляет Фиби. — Как? — шепотом спрашивает он, когда подруга уже приближается. — Ну, — тянет Фиби, задумавшись. — Какое торжество и без драки, не так ли, Джет? — Что произошло? — взволновано спрашивает подруга. Фиби шикает на Беверли, которой, наверное, воздушно-капельным передалось возбуждение Стоун. Собака скулит, снова ложась под один из стульев и больше, слава богу, не лает. — Мы договорились, Намджун? — Да, Фибс, — страдальчески тянет мужчина.       Все расходятся. Они остаются одни. Вдвоем.       Ей хочется не смотреть на него, хочется и наоборот. Есть желания спросить и нет такового вовсе. Юнги токсичен, при всем своем воплощении. От тот, кого после того, как принял, хочется вновь оттолкнуть от себя. И страх не в том, что он обожжет. Боязнь не от того, что оставит после себя только боль, а в том, что сам будто неизлечимый, весь поглощен, спроектирован из острых осколков, у которых единственное предназначение ранить, (ранить, ранить), пока не истечешь кровью. И боль, оставленную им же, можно не пережить.       Никто не говорил ей, что она глупая, но лучше бы кто-нибудь осмелился ее тем самым предупредить. — Ты молчишь, но ощущение того, что ты рядом не исчезает, — произносит Фиби, все еще стоя к нему спиной. — Я молчу, потому что знаю, что могу все испортить.       Она падает в его голос, гипнотизируемая словами, которые гасят возникшую раздражительность из-за случившегося. Юнги извиняется в своем стиле, но он делает это. Фиби, наконец, поворачивается к нему. Она не злится, хотя, ей обидно за Чонгука и за то, что досталось Тэхену, но ничего из этого не сказано вслух.       Ничего из: «Ты уже все испортил».       Фиби разглядывает рисунок на его черной байке. Какие-то каракули, будто выполненные корректором, узкой лентой, которой скрывают ошибки, или убирают помарки с текста. Его руки, которые до сих пор сжаты в кулаки, смотрит на одну из них.       Ее никто не учил, что от плохих парней лучше держаться подальше. Она и сама знала эту глупую теорию, но в отличие от ее первого и единственного парня, Юнги не входил ни в одну из категорий, и это пугало куда больше. — Больно? — тихо спрашивает она, еще не понимая, чего больше боится: нарушить тишину между ними или то, что держит его за руку.       Она слышит его выдох. Он такой громкий и четкий, будто она ударила его в грудь, лопнула пузырь легких и заставила задыхаться.       Фиби поднимает голову, смотря ему в глаза. Рассматривать кожу на наличие ссадин нет времени, будто еще секунда и он убежит от нее или оттолкнет резким словом.       Что он видит в ее глазах? Свое отражение или ответы на все свои вопросы, которые она не может ему дать…       Это напряжение и то, что называют экспрессией. Это недопустимо для них. Ток между пальцев, как преувеличение и к сожалению, факт. Сжимающийся желудок, скручивающийся в узел. Давление на горло, чтобы отрезать любые слова, которые хочешь произнести. Безумие, не поддающееся контролю.       Фиби хочет одернуть руку, а он в ответ сжимает ее ладонь.       Это не чувства. Она не посмеет назвать то, что между ними этим громким словом. А ведь между ними действительно все громко. Без слов, без криков, без противостояния. Даже в этом умиротворенном дне, который почти подошел к концу. — Пройдемся, — не спрашивает, а сразу уводит дальше от дома. Дальше от света и от людей.       Не дает подумать, одуматься. Не отпускает, не позволяет сбежать. Подавляет все желания, оставляя одно единственное — следовать рядом. Она смотрит на его затылок, больше не зная, что происходит вокруг. Он отпускает только тогда, когда они оказываются у кромки воды. Достает сигареты с кармана и вновь посмотрев на нее, бросает никотиновую палочку себе под ноги.       У него во рту сухо. Ужасно трещит голова от мыслей. От разных. Их много, но на языке ни одной. Фиби в его глазах еще прекраснее. Такая растерянная, такая маленькая и красивая. Длинные пушистые волосы кажутся темнее сейчас, но тогда на солнце они отливали медью, в то время как каре-зеленые глаза, казались светлее, нет ярче, отливая больше вторым цветом.       Он до сих пор чувствует ее касание. Добровольное прикосновение не к кому-то другому, а к нему. Ее нежная кожа, с шершавыми царапинами, которые после порезов. Ее мягкий и неосуждающий взгляд. Они не ругались целый день, но стоило ему услышать то, что она говорила Тэхену и его сорвало.       Ему хочется извиниться, будто только этого она от него и ждет, переминаясь с ноги на ногу, наверняка от холода. Смотря на него такими глазами, которые в скупе с миловидными чертами лица, создают ангела. Юнги хотел бы сказать многое, но скорее выплюнет из себя что-то ядовитое. Это наваждение. Она его наваждение. Без временного ограничения. Ведь, он давно подозревает, что того самого момента, когда это стало таковым быть, просто не существует. — Нам нужно вернуться.       Она поджимает свои губы. Кривит свой, чертовски, соблазнительный рот и ему хочется отвернуться, чего он сделать себе не позволяет, как и смотреть на нее. Ее губы. Они всегда яркие, а зимой вообще почти красные, цвета спелой вишни, вечно поветренные. Она кусает их так часто, что ему хочется ее остановить. Вот только всегда не знает, как, чтобы ей не навредить. Может, и себе в первую очередь. — Пойдем обратно, — повторяет она. Юнги, наконец, отмирает. — Не уходи, даже если я раздражаю тебя, — говорит он. Даже если ее удивляют эти слова, то она не подает вида, слыша их. — Ты не раздражаешь меня, — поправив свои волосы, отвечает Фиби. Он помнит, что она постоянно после этого трюка уходит. Боже, как его это бесит. — И ты даже не скажешь, какой я козел, что ударил тобою обожаемого малого? — он и сам не понимает, что несет, зато его слова ярко отражаются на ее лице. — Не скажу.       Юнги сдается. Он не понимает, что в голове у этой женщины. — И у меня нет желания портить этот день, чтобы объяснить и тебе то, о чем говорила Тэхену. — Даже если мне интересно?       Фиби улыбается, а он чувствует на языке горечь ее улыбки. Есть вероятность, что он мазохист, хотя она бы посчитала иначе. Господи, он и сам не знает, что творит. Еще один подобный диалог и Фиби наверняка поставит точку. Жирную кляксу, которая поднимет барьер между ними на уровень выше. — Не отвечай, — громко бросает он в ее сторону, отворачиваясь.       Какого черта все говорят о «высоких чувствах», но лишь единицы знают о проявлении «высокопарного идиотизма» и отмалчиваются. Ему бы пригодился такая брошюра с подробной рекомендацией, как таким не быть.       «Ее шаги. Она уходит?»       Фиби идет к нему. Юнги напряжен. Она имеет полное право отвесить ему пощечину и молча удалиться. (По крайней мере, он ей позволит сделать это). Может обругать его за несдержанность, но никогда этого не совершит. Раньше ему казалось, что ей даже сил своих тратить для него противно, а потом научился различать каждый ее шаг, каждый жест, каждую реакцию на лице, в глазах. Легче не стало. Фиби Торн, была единственно девушкой, которая сторонилась его, как чумы. — Спасибо за этот день, — тихо говорит она, стоя за его спиной. — Несмотря на то, что произошло. Я считаю, что все прошло прекрасно. Единственное, о чем я хочу тебя попросить — это извинения: для Тэхена и Чонгука. — А для этого жопошника зачем? — оборачиваясь, спрашивает он. Смотрит на нее сверху-вниз, но никакого превосходства в этом нет. Чем она ближе, тем быстрее он теряет голову. — Какой бы его история ни была, ты не знаешь Тэхена.       Она улыбается — он не прав. Она такая красивая. Юнги в ее глазах теряется. В них что-то такое, что притягивает. Вся она подобна притяжению, без которого больно жить, но вполне возможно, ведь он жил как-то до этого. И сейчас выживет. — Я знаю его. Ты — нет. — И все же, ты козел, — говорит совсем тихо, но он слышит.       Только он умеет так быстро стирать улыбку с ее лица. — Неизлечимая болезнь, — хмыкая, констатирует он этот факт, становясь таким откровенно-самокритичным, что от самого себя тошнит. — Диагноз, — исправляет. — Уходи, оно заразно, — полностью входя в свой образ, или, скорее, отходя к привычному состоянию, говорит он.       Со второй попытки решает все же покурить. Привычка. Стиль жизни. Диагноз. Он усмехается, Фиби не уходит. Чего она ждет? Ему не исправиться, не стать святым. Даже ни на йоту не приблизится к светлому образу того пацана, который боготворит ее, смотря на Торн до тошноты влюбленным взглядом.       Его скручивает снова.       То, как она улыбалась ему. Смеялась вместе с ним. Как позволяла себя касаться. Их шутки и разговоры о том, что ему кажется неважным. Их точки соприкосновения в интересах. Даже Ендже от малого без ума.       В нем ревность, которая не обоснована, потому что не к тому. Но уговорить себя, что лучше к такому, как мелкий Чон Чонгук, не получается. Зажигалка в руках, как изворотливая сука. Хочется все бросить, и пнуть ногой под дых зависимости.       Она не уходит. — Что? — не контролируя злость в своем голосе, переспрашивает он, будто уточняя «что ты тут до сих пор забыла». — Есть вещи лучше, чем курение, — отвечает она. — Отлично, давай еще поговорим почему такие, как я курят. Насколько это портит мой организм и прочей херне.       Юнги раздраженно решает, что атмосфера как раз располагающая. Водоем, природа, тишина. Чертова романтика для таких не романтичных снобов, как он. Бросает зажигалку прямо в воду, продолжая держать сигарету уже зубами. Фильтр крошится, горьким мусором сползая на язык. Остается только выплюнуть. Харкнуть на весь этот мир и перестать сдерживаться. — Я не собиралась осуждать тебя, — коротко, четко в самое его нутро, будто всегда знает какой прием использовать, чтобы погасить огонь внутри него. — Как я рад.       Она не кривится, не отходит. И все еще не думает вслух, а ему бы хотелось слышать ее мысли. Пусть бы, наконец, сказала какое он дерьмо, как в тот раз, когда выплеснула на его свои эмоции. Тогда бы он, может быть, понял, что она может принять его. Ядовитым. Токсичным во всех смыслах. — Пойдем в дом, — отмахнувшись от своих дурацких мыслей, решает Юнги. Только бы не смотреть ей в глаза. — Сегодня, мне захотелось обнять тебя, — так просто произносит вслух то, что он не может. То, что видится между ними, как невозможное.       Еще одна разница. Он сразу же делает, а она сначала произносит вслух. Когда он произносит вслух, то первое, что появляется на языке, она думает. Эта безудержная аналогия приводит его к тому… о чем он сразу же перестает размышлять, стоит ей подойти ближе и обхватить его руками за талию, сцепив пальцы в замок за его спиной.       Он монумент. Он разрушен, как в ту ночь, которую провел рядом с ней.       Ее подбородок легко ложится ему на плечо. Запах ее волос, кожи. Ее запах. Дурманящий, едва сладкий цветочно-персиковый. Легкий, но тяжело врезающийся в легкие, потому что пеплом оседает, разрывая грудь от тяжести, которая расползается внутри него змеей. — Спасибо за этот день, Юнги.       Она отпускает. Он дает ей уйти.       «Только бы не побежать следом» — крутится в его голове.       «Только бы не поцеловать ее».       «Только бы…»

***

      Она пропускает все вокруг. Одна единственная пауза в голове затягивается до самой комнаты. Фактически во всем доме уже не горит свет, не считая столовой, где включенный ночник оставлен специально, чтобы в новом доме никто не сломал себе ноги. В теле все еще тепло. От рук Юнги, из-за самого Мина. Маленькое тепло, отдающее пожаром на щеках. Она, наконец, замечает, что Ендже и Брайн прекрасно заняли всю кровать и сладко посапывают, без ее вмешательства.       Фиби заходит в соседнюю комнату, откуда зияет тишиной, через приоткрытую дверь. Стягивает с кровати разбросанные на покрывале вещи прямо на пол, забывая о возмущениях Джет, которые уже песней играют в голове.       Под одеялом жарко, даже душно, но укрыться хочется, будто тяжелая ткань может послужить броней. В груди пожар. Мысли дымятся. То, что увидела в его глазах никогда бы не видеть. Она не хотела провоцировать, как и не хотела раскрываться перед Юнги до последнего, правда никогда не рассчитывала на что-то подобное. Яростный поток нежности, перерастающий в глубокое сомнение боли.       Рядом копошатся, но она не открывает глаз, пока Джет не залезает к ней под одеяло. У нее волосы мокрые и глаза горят безумием, лихорадочным блеском любви, который ее подруга никогда не примеряла на себе до этого. Фиби кажется, что она понимает Стоун с полуслова, когда та шепотом произносит: — Кажется, мой мир полностью слетел с оси.