Дом наших надежд

Даже если это и начало конца, Я назову твоё имя. Пристальный взгляд такой красочный, Даже если этого и не произойдёт, я сделаю всё, что в моих силах. Лицом к лицу с прошлым и будущим. В подобные ночи я продолжаю размышлять о том, Как много надежды мне нужно, чтобы достичь тебя В сумеречном городе. BTS — your eyes tell

      Фиби задумчиво читает последние строки седьмой главы книги, которая закончилась слишком быстро и смотрит на Ендже. Ребенок еще не спит. Прижавшись к стене, чтобы ей хватило место на его кровати, воздушном шаре, он водит своими маленькими пальчиками по мягким обоям, где изображен волшебный лес, пытаясь дотянуться до одного из светодиодов, которые ярко горят, напоминая светлячков. — Мам, а тебе тоже грустно, когда солнце уходит? — Заданный ребенком вопрос лишь подтверждает ее мысли о том, что для любознательного Ендже читать «Маленький принц» было плохой идеей, ведь он всегда слушает ее внимательно, особенно когда они начинают изучать новую книгу. Подарок Намджуна нисколько не удивил ее, и, есть вероятность, что в следующий раз она заставит читать ее малышу самостоятельно. — Я видела больше, чем сорок три заката, — укрывая Ендже одеялом до подбородка, отвечает Фиби. — И каждый из них показался мне удивительным и непохожим на предыдущие. — А почему грустил принц? — смотря на нее своими любопытными кофейными глазами, включает все свое внимание малыш. — Думаю, мы узнаем об этом в следующий раз, — улыбается она. — А теперь закрывай глаза. Нужно отдыхать. — Гуку понравились звездочки на полотке. — Потолке, — инстинктивно исправляет его Фиби. — По-то-л-ке, — повторяет Ендже. — Он сказал, что это круто.       Фиби наслышана о том, что в течении двух дней, Ендже не желал вылезать из своей новой комнаты, как и о том, что та стала неким выставочным центром, где малыш с упоением демонстрировал всем, кто ему нравился, (пока в этот список вошли: Чонгук, Джун и Джетта), произошедшие изменения. — Только не улети от меня, пока я буду на работе, — намекая на его кровать, которая в рекордные сроки стала любимой, Фиби целует мягкую щеку мальчика и сползает с его кровати, ногами ступая на пушистый ковер, который уже следовало бы почистить, (но она не собирается обращать на это внимание, пока что). — Я хочу, чтобы дядя Юнги тоже посмотрел со мной на звезды.       «Дядя Юнги»       Одно имя, взывающее в ней бурю противоречивых чувств. И одно слово до этого имени, словно клеймо, которое каждый раз не позволяет забыть. Забывать о том, как это важно для Ендже. Как было бы это важно и для него. И на мгновение, для Фиби все становится неважным. Собственные чувства, не дающие никаких прямых ответов на происходящее между ними.       Мгновение — исчисляется временем или же каким-то другим сроком? Это секунда или продолжительность…? Если люди, наверняка знающие это, она же, представляет только то, что происходит после того, как мгновение лопается, словно мыльный пузырь. Оно исчезает, оставляя после себя дискомфорт.       А клеймо остается на своем месте. Не исчезает и не истирается со временем. — Он может прийти в любое время, — тихо говорит Фиби. — Правда? — с закрытыми глазами, переспрашивает малыш. — Правда, — повторяет она. «Правда в том, что я люблю тебя больше жизни и собственных желаний», но вслух она добавляет лишь: — Люблю тебя. Спокойной ночи, милый.       Ендже уже не отвечает, его дыхание становится размеренным и спокойным. Фиби останавливает в себе желание прикоснуться к нему, напоследок, еще раз. Она выключает ночник, решив, что освещения теперь более чем достаточно, и выходит из комнаты сына, прикрыв за собой дверь.       В остальных двух комнатах на втором этаже не горит свет. В одной из них, он не горит никогда. Она слышит шорохи на первом этаже и решает, что Джет с Намджуном все еще не ушли. Фиби медлит прежде чем спуститься. Ей, отчего-то не хочется быть свидетелем их зарождающихся друг к другу чувств. Она не готова к своей реакции на то, что ее лучшую подругу может кто-то отнять у нее. Не готова к той гнусной мысли, где Ким не сумеет стать частью ее семьи, в которую вошла Стоун. И тогда подруге придется выбирать, а ей в случае проигрыша — отпустить, как когда-то поступила Джет по отношению к ней. С одной из сторон — это эгоистично, с другой — Фиби не может себе позволить рисковать. Каждый из тех, кто становится близок к ним, вызывает чувства привязанности. И если она с этим справиться сможет, то не пятилетний Ендже.       Выпустив из легких все беспричинные (может и нет) волнения, она спускается по лестнице, запахивая на себе длинный кардиган, под которым скрывается легкий пижамный комплект, который приходится скрывать из-за внезапных визитов Кима. На диване никого нет, но телевизор все еще включен. Мелькающие картинки на экране транслируются беззвучно, видимо с тех пор, как она пошла укладывать сына спать.       Фиби выключает телевизор и оборачивается, решив, что гость с подругой остались дожидаться ее в столовой, однако через арку она отчетливо видит мятные волосы, приковывающие к себе внимание, затем руки увитые чернильные узорами и отсутствующее выражение его лица, когда Юнги смотрит в свой телефон.       На ее кухне сидит Юнги.       Фиби боится выпустить пульт из рук и наделать шума, потому что ее тело будто пронзает молния. Только осознание от этой сюрреалистичной картины не приходит. Она успевает опустить предмет из своих рук на диван, вместо стола. И встречается с ним взглядом. Полная бессмыслица. Ноги не слушаются, и все же, она пробует принять более невозмутимый вид, когда вступает на территорию, залитую светом. Свою территорию, которую собой, полностью, занял Мин Юнги. — Привет, — неуверенно выдавливает из себя Фиби и вздрагивает снова, когда его цепкий взгляд оценивает каждый миллиметр ее тела. — Ен уснул? — обыденно спрашивает Юнги, игнорируя приветствие. Это не какая-нибудь обыденность, где можно было бы каждое действие Мина принять, как нечто простое. Фиби же, настороженно наблюдает за ним, ожидая любого подвоха, но не спрашивает, что мужчина делает в этом доме, порог которого много лет назад отказался переступать. — Только уснул, — спокойно отвечает она, удивляясь своему же монохромному голосу. В ней даже просыпается некая уверенность в себе, которая позволяет продолжить: — Хочешь чего-нибудь выпить?       Она открывает дверцу холодильника прежде, чем он ответит на ее вопрос, желая хоть на мгновение выкроить себе пространство, где не будет его жгучих глаз. — Ким впустил меня, когда они с твоей подругой уходили куда-то. — У них свидание, Юнги.       Фиби не говорит, что против такого распоряжения их пространством от Джуна. Достает бутылку апельсинового сока, поглядывая на пиво, которое также неожиданно стало частым гостем в их холодильнике. Возможно, она преувеличивает, и это все еще те остатки с дня рождения Ендже, которые они привезли с собой. — Никогда бы не подумал, что мой друг бросит меня ради свидания с твоей подругой, — он выделяет некоторые слова, усиливая их звучание своим голосом. Она как раз закрывает дверцу и может отчетливо видеть блеск в его глазах и полуулыбку на его губах. — Надеюсь, это не намек на то, что в этом как-то виновата именно я?       Юнги не отвечает, она отвлеченно ставит на стол сок, решая, что он может сам справиться с тем, чтобы обслужить себя. На столе постоянно стоят два стакана и графин с водой, не говоря уже о ряде кофейных кружек, которые выставлены на узкой полке над столом. Она ставит воду вскипятиться и в это время засыпает в одну из кружек листья мяты. — Фиби, — он просто произносит ее имя. Так просто, будто делает это тысячу раз на день. — Я люблю пить чай с мятой и бергамотом после того, как Ен засыпает и в доме становится очень тихо, — растягивая слова, медленно произносит она. — Мне нравится думать, что этот день уже прошел. Прошел замечательно, оставив после себя только хорошие воспоминания. И таких дней недостаточно, потому что иногда становится сложно остановиться лишь на чувствах пятилетнего ребенка, когда существуют еще и собственные, — все еще стоя к нему спиной, объясняется Фиби. — Так зачем ты пришел в этот проклятый, по твоим же словам, дом?       Она оборачивается, не выдерживая того молчания, которое вновь слышит вместо ответа на очень волнующие ее вещи. Картинка перед глазами все еще не состыкуется. — Может потому, что ты сняла проклятие с этого дома, — его улыбка отдает теплом и это же противоестественное, исходящее от Юнги, способно ее сжечь. — Я пришел увидеть тебя и, если ты захочешь, поговорить. — О чем ты хочешь поговорить, Юнги? — проглатывая ком в горле, спрашивает она.       Вновь отвлекается на чай, который в этот раз делает для двоих, добавляя немного сахара для усиления вкуса. Скрежет ножек стула о пол и ее ушедшее куда-то внутрь сердца «не подходи». Юнги не дотрагивается, но стоит так близко к ней, что ей кажется, она может в нем утонуть.       Ее волнение перед ним, рядом с ним — не реально. В тоже время, больше чем эту реальность, она и не ощущает вовсе. Все размылось, но остался не распутанный узел, который увеличился в размерах. Все тайны между ними, которые они бояться выпускать из своей головы и сердца, опасаясь, что те отразятся титрами в их глазах. Каждый из них страшится быть непонятым, затем и отвергнутым, воспринятым не так. — Я проглочу все, что ты мне скажешь, Фиби, — он осторожно касается ее руки, но прикосновение это мимолетное. Он забирает две кружки со столешницы. — Ложь, — тихо проговаривает она то слово, которое укоренилось в ее голове. Он слышит. — Проглочу, потому что хочу слышать тебя. Приму все, что ты скажешь. Это лучше, чем молчание. Вечное безмолвие, которое приводит нас лишь к ошибкам.       Каждое его слово вонзается в нее словно игла. От такого откровения только задохнуться. Такой Юнги ее сводит с ума, не позволяет думать, размышлять, принимать решения и делать какие-либо выводы. Он бросает в нее свою правду и теперь, Фиби знает, что по ощущениям это в разы круче и не безопаснее, чем неприязнь. Лед, который вскоре все равно тает, потому что она нашла противоядие, которое может избавить от его вечных оков. Но против новых слов Мина у нее ничего нет.       Она в комнате одна. Фиби слышит звуки, исходящие с улицы, ведь он не закрывает за собой дверь, ведущую во двор. Он позволяет ей выбрать: остаться или следовать за ним. Но в ее голове этот жест выворачивается в ситуацию куда острее: принять его или оттолкнуть окончательно.       С неба не сыплются звезды, а закат давно упал за линию горизонта. Под ее ногами серые плиты квадратами на половину огражденной территории, а дальше личная площадка, купленная отцом для сына. Под ее босыми ногами холод и песчаная крошка, которую она не ощущает. Юнги занял место на длинном сидении качелей, которые для троих. Он протягивает ей руку, серьезным взглядом снова изучая каждый ее шаг.       Фиби пропускает прикосновение с ним, занимая место на качелях. Слишком рядом. Пространство, кажется сужается до невозможного. Ей и без того не комфортно. Мин цокает, а для ее этот звук примерным выстрелом, рассекающим тишину. На ее падает легкий плед с его подачи, закрывая от приятного летнего ветра, а потом ощущение его крепкого захвата на ее лодыжках и вовсе выбивают из нее остаток духа и разума. — Что ты… — Не беси меня, — грубо отвечает Юнги и уже стряхивает с ее ступней песок и маленькие камушки, которые она успела прихватить своей кожей. И в отличие от тона, действия его аккуратно-осторожные.       Как только он лишь на секунду прекращает, она тянет на себя ноги, чтобы спрятать их от него, но Юнги все равно их укладывает рядом, не позволяя подмять под себя, именно так, как хочется ему. Фиби смотрит на него, не веря ни собственным ощущениям, ни произошедшему. Получив подобную «заботу» от других, стало бы ничего не значащим знаком, осталось бы незамеченным, но не тогда, когда это исходит от него.       Теперь время Фиби молчать, растерявшись окончательно. Юнги протягивает ей кружку с чаем, заставляя занять руки чем-то горячим, жаль не мысли, которые свернулись в непробиваемый шар, не желая раскрывать ей истину, которая происходит на ее глазах. — Поговори со мной. Не молчи.       Фиби смотрит на площадку перед собой, пока блуждающие тени от горящих гирлянд, которые висят по периметру ограждения придают атмосфере интимности. Все слишком. Ощущения становятся острее, когда рядом Юнги, потому что рядом именно он. В волшебном теплом месте, которое становится более значимым, вновь возвращая себе свой шарм. — Многие из таких, как я не могли нормально социализироваться. Я сменила несколько школ, прежде чем для нас сделали отдельную программу. Учится в классе, где категория возрастов составляла разницу в четыре года — было не так уж и легко. Тем не менее, у меня вышло попасть в число участников одной из программ в колледже искусств, после окончания школы, — начинает говорить Фиби. — Ливерпуль большой город, некомфортный и к чужакам безразличный, хотя я выросла в нем. Всего три человека вошли в число лучших, в том числе и я. Но так думали только мы, когда на деле все получилось иначе. Завышенные требования и придирки со всех сторон, не говоря уже о том, что многие начинают выделять тебя только потому, что у тебя никого нет. Мне казалось, что меня обошло это стороной. Джетта Стоун стала моей соседкой по комнате и ровно через две недели мы стали друзьями, хотя первое время я была уверена, что она ненавидит меня и скорее станет первым человеком, который отравит мое существование в роли студента, чем примется охранять меня, защищая ото всех, — с улыбкой вспоминает она. Фиби поворачивает голову, встречаясь с меланхоличным взглядом Юнги, который слушает ее не перебивая.       Это придает уверенности и в тоже время она вспоминает все больше и больше лишнего, боясь подходить к тому моменту, где прозвучит имя, которое она теперь не произносит вслух, заменяя словосочетаниями «твой брат», «твой отец» или неопределенным Он. Страшась имени мужчины, который изменил ее жизнь. Ей кажется, что произнеси она его имя вслух, в голове зародится хаос. Всполохнет весь спектр отрицательных чувств и обиды, стирая остатки хорошего, которые она бережно хранит, как ключи от его комнаты, делая из нее мемориал. Только поклоняться тому, кто ушел, оставив после себя столько проблем и хлопот, она не намерена. А благодарность… Она лишь пришла со временем, как и пугающая пустота. Фиби Торн была безмерно глупа и благодарна тому мужчине за то, что он излечил ее от одиночества, подарив семейное тепло. Никто не знал, что это «семейное тепло» ей придется принять не пожизненно, а как эстафету, а полоса препятствий будет не для ее уровня. — Тогда ты и встретила моего брата, — Юнги не спрашивает, а утверждает, но ее история не окончена. Она даже еще не началась. — Когда я была на втором курсе, для старшекурсников появилась возможность принять участие в выставке. Все стояли на ушах, а преподаватели дали нам послабление, — ее голос опускается снова до шепота. Фиби не может произнести уже другое имя. Того человека, который не просто сделал ей больно, но и растоптал все ее мечты и надежды. — После несчастного случая с моей подругой из приюта, я не хотела возвращаться в то место, где росла. Джет знала, что я собираюсь остаться в кампусе на каникулах, а парень, с которым я начала встречаться в начале семестра, предложил отправиться на выставку в Лондон, чтобы поддержать ребят, — сухо произносит она. — Меня не пришлось уговаривать, чтобы я согласилась. В то время мне нечего было терять и, по его словам, это должно было помочь мне развеяться. Друзья скинулись мне на поездку, вручив билет туда и обратно.       Она не замечает, как близко сидит Юнги. Только его запах, который спасает от того, чтобы не упасть в это ужасное воспоминание еще раз. Фиби чувствует тело и его плечо на которое положила свою голову, но не его руки, мерно проводящей по ее спине и волосам. Смотрит перед собой и видит не реальность, а картинку рождественской ночи. Переломного момента в ее жизни. Встречу с ним. — Лондон был красив и перенасыщен жизнью. На мне было платье и туфли, которые были ужасно неудобными, а пальто и шарф не согревали. А рядом… любовь под копирку, о которой прочтешь в любой книге, но мне казалось, у нас с ним все было иначе. Мы не ссорились, не спорили из-за чего либо, просто были рядом друг с другом. Я заметила его волнение еще когда мы ехали в такси. Тогда я не представляла, да и не могла, что его работа будет выставлена. Точнее, та композиция из дерева, которую он помогал делать мне, — ее голос на миг срывается. Фиби видит тот фотоплакат, где сфотографировано часть дерева, искусные ветки, на вырезку которого она потратила всю себя. Где-то в неприметном месте стоит гравировка из инициалов «F.T.». — Мне кажется, он даже не заметил того, что я так и не зашла в здание. Увидев профессора Кроуфорда, который курировал мою группу, меня скрутило в узел. Иногда кажется, что после того, как твое сердце уже один раз разбили, этого больше не произойдет. Но на самом деле, оно продолжит разбиваться раз за разом, так часто, пока вовсе не перестанет биться. — Не продолжай, — Юнги будто и не здесь, а она не с ним. Но Фиби нуждается в утешении и в нем настолько сильно, что больше не хочет останавливаться, получая это все прямо сейчас. — Он был богат и на его стороне был профессор, а мне бы никто не поверил. Я не смогла зайти. Это был бы не просто мой позор, а еще более изощренный шрам, когда я уже знала, что увижу. Мне не хотелось ничего слышать. Кроуфорд сделал мне одолжение, потому что у такой как я, никогда бы ничего не вышло. Он отдал мне мою птицу, ту, единственную вещь, которая осталась у меня от родителей и деликатно попросил убраться, пока мой парень наслаждался триумфом, которым его обеспечили отношения со мной.       Хотелось потеряться и наконец исчезнуть. — Я сидела через улицу, воле одно из ресторанов. У меня было телефона или денег, чтобы вызвать такси. Мне не хотелось искать свою сумочку, вообще ничего не хотелось. Вот потом и появился твой брат… Он вышел, наверное, с той самой выставки, раз сказал, что Уоллеса дисквалифицировали. Я даже не сразу поняла, что он обращается именно ко мне. Было жутко холодно и больно внутри. — Ты знаешь, что эти инициалы принадлежат одному довольно известному резчику по дереву? — в его голосе было ровно столько же удивления сколько и сомнения. Его высказывание разозлило ее. Она не знала своих родителей, не помнила их. И плавая в той же сфере, она точно не знала никого известного под этим именем, кроме своего отца, которого не помнила. Этим человеком не мог быть он.       Мужчина перед ней был прекрасен. Высокий, статный, хорошо одетый. Но Фиби накрыли совсем противоречивые чувства. Отчего-то показалось, что эта встреча станет очередным издевательством над ней. — Тогда вы пришли для того, чтобы обвинить меня в мошенничестве? — безразличным голосом уточнила она. Было смешно даже думать об этом, но других причин для того, чтобы взрослый мужчина искал ее, у нее не было. — Кроуфорд заверил меня, что все правила соблюдены, но молодой человек, который с позором вылетел с выставки… — Прекратите, — перебивает она говорящего. — Пожалуйста, — добавляет. Губы дрожат, а зуб на зуб уже не попадает.       Этот изучающий взгляд не отстает, а фигура застыла над ней изваянием. Страх подступает к ней в голову слишком поздно, а чужая рука, протянутая ей и вовсе подавляет его. — Мое имя Давид Ли. И я пришел не обвинять Вас, — его резкий контраст переходов, голос, лицо, волосы, в свете фонаря отдающие ряженой. Добродушная улыбка, волнение в глазах. Фиби не понимает, почему знает, что ему можно довериться. Либо она все еще глупа и опустошена, чтобы разбивать людей на категории: кто опаснее, кто страшнее… — Могу я помочь те… вам?       Она вкладывает свою ледяную ладонь в его руку и опирается на него, когда пытается встать на ноги. Давид не уводит ее никуда и не тащит силой. Они всего лишь заходят в ближайшее заведение, где он предлагает ей отогреться. Фиби считает этой помощи более чем достаточно. А дальше… Дальше она хоть пешком доберется до отеля. Схватит свои вещи и полетит обратно.       На столе стоит кружка ароматного какао, которое она пила всего несколько раз в своей жизни. По времени почти рождество, которое каждый из них должен праздновать по отдельности. Особенно мужчина, который сидит перед ней. У него наверняка есть все, для того чтобы не быть здесь. С той, которую он не знает. Жалким подобием человека, которым она сейчас представляет из себя. — То, что в твоих руках, — Ли смотрит на птицу, которую она продолжает держать в ладонях, будто она живая и нуждается в тепле даже больше, чем она сама. — Ты сама сделала?       Фиби не думает осторожничать и отвечает предельно честно: — Нет, это подарок, но я использую эти инициалы также, потому что мое имя Фиби Торн. Мой отец подарил мне эту игрушку, когда-то, — она смотрит на лицо мужчины, говоря все это. Только ему больше интересна вещь, история которой только что вместилась в одну фразу. Она не знает, кем был ее отец. — Может, я ошибся и Тимеона Фэбера больше не существует, — произнесенное им имя ее отца не пугает ее. Фиби не помнит совершенно ничего из прошлой жизни.       У кого-то все идет монотоном. Одна дорога длиною в жизнь. У нее же, все давно поделилось на «до» и «после». И она никогда не хотела вспоминать, что было «до». Наверняка, там была нескончаемая гамма красок, ее детство, первые шаги, слова и падения. Но большим подарком она считала свою потерю памяти. Полное стирание личности, которая существовала «до», где были и те, кто был ее семьей. В «после» этого уже не было, и помни она все, разбилась бы вдребезги и не сложилась бы воедино. — Тимеон Фэбер и Дакота Фэбер скончались десять лет назад, когда направлялись из Вултона в сторону Ливерпуля, — она повторяет ровно те слова, которыми ее когда-то известили о смерти тех, кто был ее семьей.       Странная женщина, стоящая над ее койкой в палате, где она оказалась, открыв глаза, монотонно извещала ее о том, что она теперь сирота и так, как личность пострадавших удалось узнать, а документы на семилетнюю девочку, подтверждающие ее личность не было, она полностью переходит на попечение государства, до объявления кого-либо из родственников. Никто не объявился, а семилетняя девочка не заговорила, даже после выписки. Она не видит реакции человека, сидящего, напротив. Она утопает в себе. Безродная и никому не нужная. Слова мужчины о некой известности смешат ее до дрожи в желудке, гарантируя выпустить из ее рта все содержимое желудка, от подступающей тошноты. — Наверное, я ошибся, — повторяет Давид. Фиби не распознает его улыбки, от которой за километр несет фальшью. — Не знаю, — вяло отвечает она, отводя взгляд. — Мне просто нравится эта вещь. Каждый раз, когда я смотрю на нее, она вдохновляет меня, сразу хочется стать еще искуснее и работать усерднее, — она впервые кому-то рассказывает об этом. С посторонним человеком, который вскоре исчезнет, достаточно легко делиться наболевшим. — Мои родители могли купить ее в магазине, но есть вероятность, что мне передался талант от кого-то из них. Я не знаю, — она начинает повторяться, сбитая с толку той темой, которую раньше не обсуждала с теми, на ком не было надето белого халата.       Фиби возвращается в реальность только по одной причине или же из-за невозможности поступить иначе. Его сухие и такие теплые губы прижимаются к ее губам, пока теплые ладони стирают влагу с ее лица. Медовая патока растекается на губах, взрываясь тысячью сияющих огней в груди. Ее веки сомкнуты и от этого лишь острее ощущение кожи к коже. Юнги надавливает чуть сильнее и Фиби, будто до последнего не верила в происходящее, приоткрывает свои губы, позволяя усилить эффект падения. Он втягивает ее в более глубокий поцелуй, навсегда переступая те рамки, в которые они сами себя поместили.       Внутри трепещет и жжется в груди от бессилия, которое наступает после. Она не помнит, когда успела оказаться в его руках. Стоя коленями на сидении, она опирается руками о его плечи, фокусируясь от опьянения эмоциями. Глаза Юнги горят, мерцают светом фонариков и звезд, которыми теперь усыпано небо. Она в них отражением и целым миром, который он открыл для себя.       Фиби может услышать, как его мысли умоляют ее о продолжении. Просят отпустить себя.       Это волнительно, соблазняюще и… просто.       Поцелуй возобновляется и то, что казалось иллюзией становится правдой. Правда, в том, как она тает в ее руках, растворяясь восковой свечей. Как осторожно он держит ее в своих руках, увитых чернильной историей. И насколько становится мало того, что уже между ними есть. Юнги не позволяет себе больше. Пока, его территория только губы. Маленький, но значимый участок тела. Он ловит ее запах, забирает себе ее дыхание, пробует снова и снова, теперь не позволяя отстраняться. В его голове музыка — мелодия из ее голоса и слов, которые она подарила ему на первом шаге — доверии.       Юнги уходит, потому что сейчас — это то, как они должны поступить. Расходятся в разные стороны. Счастливые преступники, не до конца осознавшие приобретенного.       Губы жжет, его вкус все еще для нее в новинку. Его ответ на ее прошлое, которое распутано еще не конца.

***

      Внутри неосознанное, мечущиеся по кругу птицы в ее легких. Новый распорядок дня, включающий в себя занятие с Ендже, которые проходят в одном из детских садов. Фиби совершенно не знает, не чем занять себя, а как это сделать. Кажется, что ночь прошла без сна, но она не чувствует никакой усталости. Это происходит между двумя и тремя часами дня. К ней в студию заглядывает Джетта и что-то говорит про совместный обед, и она почти соглашается, когда за этим всем следует: — Пойдут все, кроме Юнги. У него через полчаса запись и Джун уже заказал ему какие-то закуски.       Пожалуй, ей требуется минута, чтобы ответить, ведь подруга добавила это, наверняка специально, зная их отношения. Фиби кусает свои губы, пытаясь придумать должное оправдание для того, чтобы упустить такую возможность, незаметно для себя выворачивая банку краски на пол. Белая густая субстанция красивым поток расплывается по полу и пачкает отрезок дерева, который необходим ей для работы. — Вот, черт, — поднимая банку, ругается она и затем поднимает взгляд на Джет: — Иди, я сама справлюсь. Боюсь, что мою одежду не жалко, а твое новое платье испортится.       Подруга нерешительно кивает, делая шаг назад. Что-то в ее взгляде, который направлен на нее, знает, с чем связана ее растерянность с самого начала этого дня. — Мы будем долго обедать, поэтому если сможешь присоединиться — звони.       Она кивает, улыбаясь на эту заботу. Стоун, выпустив из себя напряжение, счастливо улыбается. Упархивает словно бабочка и больше не возвращается, чтобы помочь или переубедить. Лужа из краски так и остается на полу. Фиби освобождает пространство вокруг этого безобразия, а после оттирает пальцы специальным очистителем.       Двадцать пять минут. Фиби спускается с лестницы и только обернувшись встречается лицом к лицу с Юнги. Он щелкает замком на двери в оправдание тому, что обеденный перерыв. Она видит стоящие на столике возле дивана пакеты с доставки, и они куда внушительней, чем если бы были для одного. Просто улыбаться уже не больно. Для Мин Юнги. Его губы ответно растягиваются и вновь съезжаются. Одна искра, вторая и пожар (хватило бы всего и одной).       Напряжением по рукам и ногам, разрядом по позвоночнику. Нечто необузданное, но тихое, прочной цепью соединяющее их. Шаг, два, три. Он берет ее за руку, но ладонь его сразу же переходит выше, скользя по локтю к предплечью. Он не изучает, а будто находит подход.       На них падает солнечный свет с окон. Фиби очень бы хотелось, чтобы было темно. В темноте прячутся не только демоны, но еще и самые разные пороки или чувства, которые так легко, находясь в тени, скрыть. Только все равно не одно солнце не может затмить: его взгляда, его улыбки, его запах. Фиби всегда знала, чем чревато дотрагиваться до своего солнца.       В этот раз никакого вкуса слез на языке, никакой горечи от слов. Их новый поцелуй не помутнение разума, и она хочет запомнить этот момент. Отложить его в своей памяти. Юнги снова тянет ее за руку, отводя за ту дверь, на которую она даже страшилась смотреть. Приводя в комнату, где вместо скелетов витает творчество. В каждом уголке, на каждом миллиметре пространства. Здесь стены в том же цвете, что и прежде, и единственное изменение от первоначального — это перегородка, разделяющая пространство на первом этаже на зоны (комнаты). Лишь несколько работ мастера, аккуратно оформлены и висят на стене в рамках. Мин не дает ей осмотреться, желая украсть еще один поцелуй, но она подставляет щеку, отчего-то смутившись. Она будто у него дома, в его пространстве, где себя чувствует не так уверенно, как на нейтральной территории. — Никогда не могла представить, что находится в твоем кабинете, — переходя на шепот, словно пространство может треснуть от яркости ее голоса, произносит Фиби, двигаясь в сторону стола. — Врешь ведь, — у Юнги тоже голос низкий. Он обнимает ее со спины, положив свой подбородок ей на плечо. — Просто проглоти это, — отвечает она, изучая его рабочее пространство. Мин тихо смеется.       Куча листов с набросками, несколько скетчбуков, тут даже принтер есть, помимо планшета, который прямо сейчас показывает лишь фрагмент, видимо, над которым Юнги работал. Карандаши и чернила, несколько кусочков ластика. Это не похоже на лабораторию игл и боли. Никакого гремуче-черного и скелетов в шкафу, но лишь в прямом смысле. Фиби накрывает его руки, сложенные в замок на ее животе. Тут везде его запах, везде его метки. Странно, что ей все еще не хочется сбежать, а наоборот остаться. — Это имеет какое-то значение? — указывая на рисунки, спрашивает Фиби. Она от этого искусства далека, но не от творчества. С этой стороной Мин Юнги она все еще не знакома. — В целом — да. Рисунки, как ты знаешь, всегда стремились расшифровать. Но что касается татуировки, то каждый вкладывает свое значение и рисует в своей голове то, что хочет оставить для себя навечно. — Так ты даешь чужим мечтам существовать, — она чуть оборачивает к нему голову, губами касаясь мятных волос, которые при свете теперь выглядят светлее. — Почему, я слышу в твоем предположении насмешку? — Потому что я перестала вести себя осторожно.       То значимое, которое содержит ее честный ответ, затмевает пространство вокруг них. Оно сужается только до чувств. Трепетной связи, которая все еще хрупка, несмотря на то, что Фиби уже обозначила ее существование между ними. Это не ненависть и еще не любовь. Говорят, между этими сильными составляющими один шаг. Между ними страшное недопонимание, которое дало трещину, позволив видеть и замечать больше обычного.       Ей не нужны его слова и признание, которые и так отчетливо ощущаются в каждом прикосновении. Она не могла знать это раньше, потому что прошлый Юнги был оплотом гнева и несдержанности. Настоящий Мин Юнги прикасается не так, ощущается острее, ближе. — Пойдем.       У этого Юнги радар на осторожность, в то время, как у нее полное отсутствие пространства под ногами, после медового поцелуя. Всего лишь после долгого соединения губ.       Он подает ей сок и Фиби успевает разорвать их касание прежде, по стеклу стучат. Ее улыбка с лица стирается, когда его улыбка другим может быть и не видна. Между ними сквозит эта тайна, заключенная в словах: — Что будет дальше? — его вопрос, обозначающий слишком многое. (С нами, со всем во что мы впутались). (Как нам быть?) — Я пока не разобралась, — ее ответ, наполненный немым молчанием дальше.       Юнги не двигается, чтобы открыть дверь, как и Фиби, показывая ребятам, что ее пальцы испачканы. Когда они входят внутрь — вся атмосфера будто меняется. Становится шумно и неудобно. — Что вы делаете? — первый вопрос следует от Джуна, в то время как Джет буравит ее своим взглядом. — Я ем, предупреждаю на тот случай, если ты совершенно ослеп…       Странно, что даже грубый ответ Юнги совершенно не злит ее. Она не смотрит на него, продолжая наслаждаться едой, но и это быстро проходит. — У тебя была запись, если не ошибаюсь, — продолжает Ким. И вот тут Фиби может не выдержать и возразить, потому что подобный допрос даже ей не по душе, но вовремя себя одергивает. — Клиент задерживается, — он легко отбивает эту атаку. — Спасибо за обед, Юнги, — спокойно благодарит его, поступая, как и обычно, не замечая взгляда, который он задерживает на ней. — Что по чем? — Тэхен всегда появляется вовремя. Парень, кажется ничего не замечает, когда начинает красть еду со стола. Фиби вытирает руки салфеткой и поднимается. — Кто съедает последним тот и убирает со стола, а мне пора идти за Ендже, — дерзкое предложение от нее, приводит Тэхена в ступор. — Что за фигня?! — возмущается парень. — Это игра такая. Фиби придумала ее для того, чтобы Ен не сидел над тарелкой долго и не перебирал что нравится, а что нет, — Чонгук говорит это так уверенно и правдиво, будто они каждый завтрак и ужин проводят вместе.       И это еще более неловко, чем от их общего появления. Фиби сбегает на второй этаж под предлогом взять вещи, одной из которых является ее мобильный телефон. Ткань почти впитала влагу из краски. Она выбрасывает кусок материи в пакет для мусора и новым этапом накрывает часть досок еще раз, пропитывая раствором. Джетта, как ни странно, не спешит появится рядом, чтобы задать вопросы.       Когда она вновь спускается, за стойкой, спрятавшись за экран ноутбука только Тэхен и Чонгук. — Нуна, сходим за Ендже вместе? Я как раз расскажу тебе, что ты пропустила, пока была занята, — обращается к ней Чон. Она кивает, безмолвно давая свое согласие.       Они выходят наружу вместе. Она и Чонгук. Юнги курит, стоя в стороне, прячется в тени, выпуская дым из легких. Это надламливает что-то из уже пережитого. Становится даже страшно от того, что, посмотрев на него, она встретиться со взглядом из прошлого. Потому не оборачиваясь, уходит. Под голос Чонгука, который вещает о неважном, о глупом и совершенно не смешном.       То, что она ошиблась, Фиби понимает только после. А пока, удавка вины свободно болтается на ее шее, позволяя поступать так, как и обычно. Только из «обычного» больше ничего не осталось, когда была переступлена черта. Обратного пути нет.