Драбблы с поцелуями

— Это мой парень, — заявляет Марк, и — пока Гэвин давится коктейлем, потому что в этом долбаном баре только противные приторные коктейли, ничего нормального, — добавляет: — Отвали, а? И только из-за коктейля, только из-за него! — Гэвин не заявляет, что он не принцесса, мать его, его не надо спасать из лап домогающихся придурков, он сам кому хочешь наваляет. — А то что? — заявляет придурок, рассматривая Марка. Понятное дело, у него все его убогие мысли написаны на убогом лице: он здоровенный шкаф, а Марка тростинкой не назовешь, но он все же не здоровенный шкаф, и физиономия у него не такая, как бывает у парней, готовых в любой момент затеять драку, а вышибалы в поле видимости нет. — А то я тебе нос сломаю, — говорит Марк любезно и по-хозяйски так лапает Гэвина за жопу, пока тот откашливает застрявшую в носу пина-коладу. — А потом руку. Заявление так странно сочетается с его улыбочкой, с белой футболкой и расслабленной позой, что парень отступает — то ли до него доходит, что он шкаф, ага, но все же один против двоих, и никто из этих двоих не дохляк, то ли дело в улыбочке. Одно из двух. Гэвин помалкивает исключительно из-за коктейля. Ну и чтобы не поднимать шум. Они тут по делу все-таки. Ага. — В задницу засунь свои джентльменские порывы, — говорит он грубовато, стоит «шкафу» отвалить, — я тебе не леди. Марк взбирается на барный стул, опирается локтем на стойку и смотрит на него без улыбки, и если бы Гэвин был честен сам с собой, то признал бы, что кофеварка Элайджи выглядит охуенно, и без диода очень легко забыть, что он андроид, и забыть, что они тут по делу, тоже довольно легко, — но Гэвин с собой не честен. Он уже недели две с собой не честен. — Извини, — неискренне говорит Марк и задирает брови домиком, и обычно Гэвину от такого выражения хочется его пнуть, но сейчас ему хочется… не пнуть, короче, ему хочется, — конечно, ты не леди. Звучит двусмысленно. — Твой парень? — спрашивает Гэвин. Он сам не понимает, чего добивается. Марк все же улыбается: — Первое пришло в голову. Ага, как же — наверняка это чисто чтобы поржать над Гэвином, но мысль не вызывает обычной злости. Атмосфера в этом баре какая-то слишком расслабленная, чтобы злиться. — Тогда не будем выходить из роли, — наглеет Гэвин. Это все атмосфера и коктейль, говорит он себе, когда наклоняется вперед и касается губами рта Марка, прямо его сомкнутых губ, и он никогда в жизни не целовал андроида, вот еще, он не такой, но… Губы Марка мягкие, как у человека, и теплые — и в то же время чем-то неуловимо отличаются, и под напором Гэвина он приоткрывает рот. У Гэвина что-то сжимается внутри, болезненно, но в то же время приятно, когда их языки касаются друг друга, а пальцы Марка прижимаются к его щеке. Все слишком быстро кончается: только что они целуются, и это обалденный поцелуй, один из лучших, что были у Гэвина, — и вдруг Марк отстраняется, и до Гэвина медленно и мучительно доходит осознание… Он поцеловал Марка. Блядь, он поцеловал чертова Марка — чертова андроида чертова Элайджи! — и тот не дал ему по роже, и не посмеялся над ним, и не сказал ничего язвительного… — Нам пора, — говорит Марк, будто ничего и не было, и сползает со стула, направляясь к выходу, даже не оглядываясь, чтобы убедиться, что Гэвин следует за ним. Чертова жестянка! У Гэвина немного шумит в голове — все дело в дрянных коктейлях, точно, — и он глубоко вдыхает, оказавшись на улице, и в этот момент Марк прикасается к его локтю, привлекая внимание. «Шкаф», видно, очень обиделся на отказ: поджидает их на углу вместе с приятелем. Какого хера, думает Гэвин, мужики совсем разучились понимать намеки? — Сказал, ты не леди, Гэвин? — весело спрашивает Марк. Улыбочка возвращается на его лицо. — А ты вроде как обещал сломать ему нос, — смеется Гэвин в ответ. Обещания надо держать.