Двадцать пять дней до

Рейкьявик, Рождество 1996 года В тот день снег валил густыми липкими хлопьями. Ветра не было, но мороз и так ощутимо щипал за щеки любого прохожего. Бесконечные сугробы томились на неубранных дорогах, снежные шапки лежали на машинах и крышах домов, жёлтые фонари освещали поздним прохожим путь. Окно в старой деревянной раме напоминало хрустальный бокал: ледяные узоры разошлись по всему стеклу. В комнате мягко мерцала настольная лампа и приветливо подмигивала гирлянда на живой маленькой ёлке на подоконнике. Огонь из камина отражался в двух недопитых бокалах глогга на кофейном столике. Из окна слабо светила луна, попадая крупной белёсой полосой на деревянные половицы. В комнате было прохладно: холодный воздух слегка попадал в оконные щели. Правда, это не слишком мешало её обитателям: их тёплое дыхание, беспорядочные поцелуи и жаркие объятия на смятой от долгой ночи постели согревали лучше каминного огня и праздничного глогга. Наконец, когда у них получилось оторваться друг от друга на мгновение, они рухнули на прохладные подушки, тяжело дыша и неприлично-искренне улыбаясь. Один, юный раскрасневшийся парень с невероятными голубыми глазами, блаженно потянулся на скомканных простынях и потёр зацелованную и закусанную шею. Его золотистые длинные волосы растрепались по подушке, но сейчас его мало волновала такая мелочь. Лафей, парень чуть покрупнее и понаглее, лениво протянул руку к прикроватному ящику и нащупал рукой пачку сигарет и коробок спичек. — Ставлю этому сексу 10 из 10, — усмехнувшись, вынес вердикт он, зажигая сигарету вспыхнувшей спичкой. Он сделал длинную затяжку, с наслаждением прикрывая глаза, и тут же поймал на себе недовольный, но приятно-уставший взгляд. — Лафей, я же просил… Лафей фыркнул и закатил глаза. — Ладно-ладно, я понял, — ответил он с клубком сигаретного дыма у рта, — никакого курения в постели, да. Он недовольно, но беззлобно потушил сигарету о пепельницу и выкинул ее туда же. В конце-концов, у него и правда были дела поважнее: например, наслаждаться мягкостью чужих волос, расцеловывать любимые губы и щеки и, быть может, повысить собственные результаты с 10/10 до 11/10. Запах сигарет, уже остывшего глогга и одного шампуня на двоих только распаляли обоих, а снег и мороз за окном создавали ощущение уюта в тёплых любящих объятиях. — О, не, — вдруг остановился на полпути Лафей, отвлёкшись от поцелуя и приподнимаясь на локте, — погоди. У тебя вроде была для меня какая-то хорошая новость. Один довольно прищурился. — Та самая, которую ты не дал мне рассказать с самого порога твоего дома? Лафей одобрительно кивнул. — И, между прочим, очень даже неплохо не дал рассказать, — недвусмысленно заявил он, — рассказывай лучше сейчас, а то я долго так могу, ты знаешь. Один только тихо рассмеялся. И правда ведь, может, в этом не стоило сомневаться. Он осторожно присел на мягком матрасе — зад еще слегка ныл, — пригладил непослушные светлые волосы и прикрылся толстым скомканным одеялом: после долгих объятий морозный сквозняк чувствовался как никогда. Затем прочистил горло, чтобы не звучать хрипло, и почти торжественно начал рассказывать: — Ты не поверишь, но наша мечта потихоньку сбывается, — он немного помолчал, чтобы потянуть момент и создать интригу, а затем, когда взгляд Лафея начал выражать высшую степень крайней заинтересованности, продолжил. — Отец отправляет меня учиться в Нью-Йорк! Лафей изменился в лице. Для него эта новость была, будто гром среди ясного неба. Или снежная буря — неважно. В любом случае, потрясла она его до глубины прокуренной молодой души. — Это… и есть «хорошая» новость? — неверяще спросил он, хмурясь. Один смутился. — Ну да. Ты не рад? — Рад? — начал заводиться Лафей, как обычно и бывало, — мы будем на несколько тысяч километров друг от друга минимум года четыре, и я должен быть этому рад? — Но… — Нет, я, конечно, рад за тебя и всё такое, но не думай, что я теперь безумно счастлив. — Ты не понял, Лафей, — наконец смог вставить слово Один, пересаживаясь к Лафею ближе и обхватывая его широкие плечи, — я отучусь в универе, потом отец передаст мне управление филиалом нашей компании в США и я заберу тебя отсюда! Как ты и хотел, понимаешь? Лафей недоверчиво покосился на него, всё еще недовольно зыркая зелёными глазами. — Будешь моим личным переводчиком. Ты же у нас полиглот, ну? — он ободряюще взглянул на свою пару. — Ты мне веришь? Лафей вздохнул и сдался под напором влюбленного и уверенного взгляда. — Да верю, верю. — ответил Лафей, обхватывая чужое тело за поясницу и с чувством прижимая к себе. — Пиши хоть. — Мы будем списываться каждую неделю! А потом я приеду, заберу тебя в Америку и всё будет хорошо, — вдохновлённо рассказывал Один, утыкаясь носом Лафею в плечо, — обещаю. А Лафей умилённо улыбался и верил — самозабвенно верил каждому слову. Всю оставшуюся ночь они не спали. Они не ждали чудесного звона бубенцов в оленьей упряжке, тихих шагов Санты от камина и горы подарков у ёлки под утро: у них уже был прекрасный подарок в виде друг друга, и вряд ли что-то иное могло обрадовать их больше в это Рождество — лишь обещания счастливого будущего. А потом Лафей перестал верить в обещания. Точнее, пытался верить, но каждый раз что-то останавливало его от этой глупости. Нет, сначала всё было хорошо: как и обещал Один, не проходило и недели, чтобы они не писали друг другу объемного письма на несколько листов. Лафей с жадностью читал новые и перечитывал старые у искрящегося камина, а потом с вдохновением писал ответ. Щемящее чувство любви и нежности не покидало его ни секунды, а вера в скорое счастье на двоих укреплялась с каждым письмом, с каждым любящим словом в нём. Но однажды всё изменилось. Через четыре года их влюбленная переписка ни с того ни с сего оборвалась. Неделя, две, месяц — ни весточки. Лафей мог подумать, что что-то случилось: он любил паниковать, но вскоре ситуация прояснилась, и всё оказалось намного хуже, чем он думал. Выпуск новостей о сыне одного из богатейших бизнесменов мира показывали в семь вечера по Рейкьявику. Лафей помнил этот вечер до мельчайших деталей: легкое опьянение от бутылки пива, осенний ливень в еле дышащие окна и старшая сестра, пришедшая в гости помочь по хозяйству и просто поболтать. Когда диктор с вечной притворно-заинтересованной миной рассказывал о том, что Один занял законное место в кресле генерального директора одной из крупнейших компаний Америки вместо влиятельного отца, которому в последнее время нездоровилось, Лафей был рад. Когда этот же диктор оповестил о его помолвке с дочерью не менее влиятельного бизнесмена, внутри что-то оборвалось. Что-то очень важное — как будто сердце остановилось, и вместо него забился кусок льда: не смертельно — но невероятно больно. Так больно, как никогда еще не было. «А я говорила, что это Борсон — козёл» — напомнила Лафею сестра, убегая на кухню за креплёным вином и бокалами. С тех пор Лафей не искал серьезных отношений. Разгульная жизнь и беспорядочные связи не приносили должного удовлетворения, но теперь он не мог по-другому — ороговевший лёд вместо сердца мешали ему почувствовать что-то светлое и тёплое, да и особой нужды в этом не было. Однако, к сожалению или к счастью, такая жизнь продолжалась недолго: от одной из нежелательных связей совершенно неожиданно и незапланированно появился ребёнок, и тогда повседневная рутина заиграла новыми красками. Пелёнки-распашонки сводили с ума и его, и сестру, и Лафей сам не понимал, зачем ему это было нужно: может быть, заполнить пустоту в замёрзшей душе, а может, и правда, просто стало «как-то неудобно» перед незнакомкой, что и стало потом своеобразной семейной шуткой. Локи оказался слабеньким ребёнком: постоянно плакал и болел, что заставляло Лафея немало понервничать. Он ночи напролёт просиживал у детской кроватки, засыпая на том же месте; днём убегал на работу в гостиницу, оставляя с ребёнком недовольную сестру, а вечером, валясь с ног, снова занимался Локи, и так по кругу. Но что его удивляло: он ни разу не пожалел о своём безумном выборе. Шли годы, и всё, вроде бы, было хорошо: Локи успешно заканчивал девятый класс и подумывал стать художником, Лафей же смог поднакопить денег и планировал переезд в дом попросторнее, уже, кажется, остыв и забыв о трудностях, что настигли его много лет назад. Но и спокойная семейная жизнь, далёкая от переживаний и «дел сердечных», не смогла просуществовать дольше: случилось нежданное и негаданное. В гостиницу, где Лафей работал младшим администратором, наведался тот, чьё лицо ему хотелось бы навсегда стереть из памяти. Лафей узнал его сразу, хоть за двадцать лет Один успел сильно измениться: повзрослел, посерьезнел, укоротил волосы и стал щеголять с, как это называют, «легкой небритостью», полностью оправдывая свой статус миллионера или миллиардера — Лафей не знал точно. Хотя дорогие строгие шмотки и баснословных денег парфюм всё же не смогли скрыть те самые голубые глаза, в которые Лафей влюбился будучи юным дураком. Чуть ли не каждая работница гостиницы: от старшего администратора до горничной, мечтательно вздыхали о разведенном красавчике-богаче, прилетевшем из-за моря, и это знатно раздражало его. Тогда-то всё и закрутилось-завертелось снова: нелепые оправдания по типу: «я был молод и глуп», мольбы о прощении, бесконечные звонки, донимавшие его настолько, что даже в туалет было невозможно сходить спокойно, и ежедневные встречи в гостинице заставили Лафея сдаться. Он ненавидел себя за глупость и корил за доверчивость, снова проклюнувшую через стену большой обиды, но ничего поделать с собой не мог: слишком уж убедителен был Один. Впрочем, как и тогда, двадцать лет назад. Своё давнее обещание Борсон, однако, исполнил. Идея переезда казалась Лафею немыслимой: работа, предпоследний год школы Локи, да и вообще… Сложно было в один миг изменить в своей жизни абсолютно всё, но у него каким-то образом получилось. И всё шло относительно неплохо до поры до времени: два года в Нью-Йорке пролетели как два дня, возобновлённые отношения расцвели и заиграли новыми красками, и Лафей уже даже хотел познакомить Локи со своим избранником, но его мнительность, выработанная еще тогда, осенним дождливым вечером в Рейкьявике, всё испортила в одно мгновение. Лафей не мог точно сказать, был ли это флирт или ему только показалось, но рисковать и верить в очередные оправдания не хотелось. Подумаешь, секретарша на коленях. Действительно, с кем не бывает? И хоть Один пытался объяснить, что инициатива была явно не его и легкомысленная девушка уже уволена, причём незамедлительно, Лафей и слушать не хотел: психанул, как всегда, вспомнил все свои давние обиды и уволился, в тот же день заказывая билеты на самолёт. Таким был Лафей — недоверчивым и вспыльчивым, и Один прекрасно понимал, что именно он сделал его таким. Но ничего было уже не исправить — прошлого не изменить, как порой и будущего не избежать. Лафею было горько. Но и победить свою ущемлённую гордость он не мог: в тайне даже от себя он боролся с самим собой, уверял себя в том, что поступил глупо, но даже явно расстроенное из-за переезда лицо Локи не могло изменить его решения. Двадцать седьмого декабря он должен был покинуть полюбившиеся за три года штаты и постараться навсегда забыть любовь всей своей жизни, чтобы больше не причинять себе боль беспочвенными сомнениями и горькими воспоминаниями.