Двадцать пять дней до

Страшная метель не прекращалась уже несколько дней. Нью-Йоркские новости пестрили кадрами заметённых дорог, жутких пробок и засыпанных сугробами домов. Из-за сильного снегопада отменяли занятия в школах и колледжах и переводили офисных работников на удалённую работу. Это коснулось и семьи Локи — все три дня они с отцом просидели в четырёх стенах, слушая свист вьюги за окном и треск камина. Хотя, Лафейсону вряд ли было дело до аномальных снежных осадков — они с Тором и так сидели по домам из-за своей детской тупой выходки. Домашний арест — удел непослушных детей, но разве родителей возможно убедить в том, что их дети — уже и не дети вовсе? По крайней мере, Тор попробовал: у него не вышло. Из-за этого несколько пунктов торовского плана по воссоединению родителей пришлось перечеркнуть красным маркером скрепя сердце. Лафейсон до глубины души ненавидел, когда что-то шло не по плану: целых три дня было потрачено впустую, и Локи уже казалось, что ничего у них не выйдет. А остаться в Нью-Йорке хотелось всё больше и больше. Он сидел на собранной кровати по-турецки и что-то усердно чиркал в любимом скетчбуке. Бесконечные руки, глаза, снова руки, губы… Анфас, профиль, губы опять: их он прорисовывал с особым старанием и с предательским румянцем на щеках — то ли из-за смущения, то и из-за чего-то еще ему было ужасно жарко — даже горячо. Рисовать Тора было чем-то вроде запретного хобби, а запретный плод всегда сладок. Он аккуратными штрихами прорисовывал густые пряди светлых волос, длинные ресницы, яркие радужки глаз, крупный нос… Снова губы. Локи задумчиво заулыбался, откинулся на огромную подушку в виде Санты и закрыл глаза, чтобы слегка успокоиться и привести пульс в порядок: сложно было выдержать поток резко нахлынувшего вдохновения — в голове ужасно шумело. С того самого дня, когда они с Тором решили сбежать из дома ради благой цели, они ни разу не вспоминали про тот поцелуй. Локи было неловко, а Тор… Локи не мог понять, почему Тор молчал об этом. Наверное, о таком не принято говорить? Они иногда созванивались по телефону (Тора не оказалось в соцсетях), чтобы докладывать друг другу о своих успехах в задабривании родителей или просто поболтать о том о сём, но в этих разговорах не было ни намёка на что-то большее, чем дружбу. Или Локи только так казалось. Он покрутил в руках карандаш, мечтательно вздохнул и снова сел, чтобы продолжить работу. Голова начала слегка болеть, в груди что-то защемило, но желание продолжить работу оказалось сильнее. Он думал не только о Торе — его волновал еще и парень из автобуса с ником «Chris Thunder». Чем-то он его цеплял: то ли шутками, то ли извечными подбадриваниями, то ли вниманием. Локи чувствовал себя принцессой из средневековых сказок, выбирающей между прекрасным принцем и рыцарем в доспехах. С одной стороны — уже совершенно знакомый парень из роскошного дворца (или из Старбакса — это было совершенно неважно), который смог разболтать Локи, казалось бы, одной лишь улыбкой и безумной идеей; с другой — таинственный незнакомец, любитель компьютерных игр, чье лицо скрыто за аватаркой с Ведьмаком. И звонок от одного, и сообщение от второго заставляли сердце биться чаще, и это пугало Лафейсона: к такому жизнь его не готовила. Еще штришок, еще: почти готово… Локи не мог отвести взгляда от собственной работы, хоть и, скорее всего, были в ней косяки, но этот взгляд — самоуверенный и отважный, он точно смог передать без единой ошибки. В дверь постучали, и Локи пришлось отложить любование портретом — в комнату зашел отец. — Как чувствуешь себя? — будничным тоном поинтересовался он, замечая, скорее всего, красные щеки Локи. — Хорошо, — Локи пожал плечами. Лафей подошел поближе к кровати сына и по-отцовски заинтересованно опустил глаза на раскрытый на его коленях скетчбук. После увиденного там он вскинул брови, окинул Локи неопределенным взглядом и беззвучно проговорил многозначительное «мнда». — Спускайся на кухню ужинать, — наконец сказал он то, что и планировал с самого начала, не меняя выражение лица, — Ромео несчастный. Локи живенько встал с постели. — А Тор — Джульетта, что ли? — насмешливо спросил он, выходя с отцом из комнаты. — Ну, Один решил, что да. Локи незаметно поднял бровь и одобрительно усмехнулся: вспоминает его, значит, шанс еще есть. *** Ужин проходил в относительной тишине. Действительно, сложно было отвлечься от такой вкуснятины: сочных куриных котлеток под кисло-сладким соусом и запеченной картошечки прямиком из духовки. Его отец умел готовить — тут Локи повезло на все 100 процентов. Правда, в течение всего ужина Локи слышал необъяснимый свист где-то вдалеке. Будто чайник закипал в соседней комнате или надоедливый комар пищал где-то неподалёку. Локи щурился и хмурился, пытаясь понять, что за странный звук и откуда он исходит, но от этого писк становился только громче. Из-за этого свиста кружилась голова и слезились глаза. — Сына, ты чего? — услышал он голос отца, но ответить не смог. Его вдруг резко кинуло в жар: лицо запылало. Еда перед глазами задвоилась и поплыла, его затошнило. В груди что-то заклокотало, горло сжало будто в тисках: он начал нещадно кашлять, в страхе цепляясь за края стола, задыхаясь и пытаясь схватить воздух ртом, но становилось только хуже. — Локи! — слышал он будто через толстый слой ваты, — Локи, сынок! В глазах потемнело, он почувствовал, как куда-то летит и уже приготовился к боли от столкновения с полом, но почувствовал только заботливые отцовские руки. *** Очнулся Локи в незнакомом месте. Первое, что он увидел: огромное светящееся пятно. Затем — снова темнота, а чуть попозже — небо чистого персикового цвета; правда, потом оказалось, что это был всего лишь потолок. Локи захотел встать, но сил не было совсем. Он почувствовал на своем лице что-то мокрое и резиновое, захотел снять — рот вспотел от этой штуки, — но был остановлен чьей-то тёплой рукой. Такой знакомой, слегка шершавой… Локи вспомнил свои рисунки, потом — балкон огромного шикарного особняка и первый снегопад, а еще номер отеля, где он впервые почувствовал вкус чужих губ. «Он очнулся!» — послышался ему голос Тора над ухом. «Кто очнулся? Что происходит? Это сон?» — думал Локи, но сейчас мыслительные процессы давались ему с трудом. Рядом кто-то забегал: сначала он услышал голос отца, и тогда ему стало поспокойнее. Потом — какие-то незнакомые голоса, шорохи, укол в руку… На секунду он снова отключился, а потом проснулся опять и понял, что он явно не дома. Он повернул голову влево и увидел сонного отца, сидящего на краю его белой постели. Тот улыбнулся, приблизился к его лицу, поцеловал в висок и успокаивающе погладил по волосам. — Как ты нас напугал, Локи, — облегченно проговорил он, и у Локи начало что-то проясняться. Голова еще кружилась. Дышать было трудно — он понял, что делает это не сам, а через какую-то маску. Вокруг него блестели непонятные трубки и пищали аппараты. Стало страшно. — Па… папочка… — постарался прохрипеть он, но вышло плохо. — Тихо-тихо, — успокоил его отец и снова погладил по голове, — уже всё хорошо, не волнуйся. Локи тихонько кивнул, хотя он всё еще не понимал, что именно с ним произошло. — Тор, — Локи подумал, что ему показалось, но это всё еще был голос папы, — он проснулся, заходи уж. Тогда отец встал, подмигнул растерянному сыну и тихо вышел за дверь, и вместо него на его постели появился Одинсон. Локи не поверил своим глазам. Он зажмурился, открыл глаза снова, но перед ним сидел всё тот же Тор. — Ну привет, — пробасил он, и тогда Локи окончательно убедился в том, что это не галлюцинации, — ты меня сильнее крипера на рассвете напугал! Разве так можно? Локи смотрел на разглагольствующего Одинсона затуманенным взглядом и слабо улыбался. Надеялся только, что в маске этого было не видно. — Ты здесь? — Локи хотел спросить «почему ты здесь, что произошло, где мы?», но его хватило только на два слова. — Да вроде, — хохотнул Тор, — тут такое было! Мы всю ночь не спали. Локи вопросительно взглянул на Одинсона, уже готового трещать, словно малолетняя сплетница. — Короче, рассказываю: где-то в девять вечера звонит нам твой отец, ужасно нервный, что-то невнятное объясняет. Типа: «Локи не хотят принимать, всё занято, он умирает, не знаю, что делать» и всё такое, — Локи хмурился, всё еще ничего не понимая, но молча продолжил слушать, — ну мы переполошились, естественно. Потом выяснилось, что ты потерял сознание и тебя на скорой увезли в ближайшую больницу, сделали какой-то укол, но принять не могли — мест нет, — без передышки всё рассказывал и рассказывал Тор, и Локи уже вспоминал ужин дома и то, как ему поплохело, — надо было везти в другую, а ближайшая только в нескольких километрах, в Нью-Йорке. Ну мы приехали в эту больницу, мой отец устроил врачам разнос, но ничё всё равно не вышло — реально мест не было, только если в коридоре, тогда мы сами повезли тебя в ближайшую платную клинику, тебе прикрепили какие-то трубки и вот ты здесь! — Тор выдохнул, довольный своим рассказом. Локи еле переварил полученную информацию, но всё еще не мог понять, что же с ним произошло. — Пневмония у тебя, — как будто прочитал его мысли Тор, — ты походу всё-таки простудился в субботу. Но, главное, что ты теперь в безопасности. Тор положил свою руку на холодную ладонь Локи. Хорошо, что сейчас его легкие продувались искусственно, иначе бы он просто задохнулся. Хотелось чего-то большего — объятия, поцелуя, хоть чего-нибудь, а особенно сейчас, когда успокоительные препараты в крови всё еще делали своё дело. — Где… твой..? — снова попытался выдавить из себя Локи. — Постарайся не разговаривать, — заботливо напомнил Тор, и от этой заботы в голосе становилось тепло, — мой папа с твоим в коридоре. Слушай, ты прямо как специально, а! Видел бы ты их, пока врачи над тобой колдовали: загляденье. Локи невольно улыбнулся. — Хотя мне честно не до этого было, — признался Тор, всё еще не убирая своей руки, — за тебя очень волновался. Ну всё. Сейчас пикающие в этой палате аппараты точно либо запиликают как очумелые, либо превратятся в один сплошной писк: ну нельзя же так волновать несчастного больного, пусть и приятно! — Спасибо, — смог ответить Локи, имея в виду всё: и помощь его отца, и то, что Тор сейчас рядом, и то чувство легкости и вдохновения, которое Одинсон дарил ему вот уже полторы недели. И пусть он сказал это не на английском, а на своём родном — исландском, Тор понял, и в знак ответной благодарности за всё неловко подарил колкий поцелуй в щеку. *** В декабре сумерки на Монклер-Хайтс опускались рано. Лафей хрустел свежим снегом под ногами и морщился от мокрых снежинок на лице. Он продрог, хоть и был весьма невосприимчив к холоду за счет своего северного происхождения. Он спешил домой, к сыну. Почти две недели Локи продержали в больнице, и эти дни были для Лафея сущим адом: ни дня не проходило без волнений. И врачи, и Один, который никак не мог обойтись без своей рыцарской бескорыстной помощи, каждый вечер уговаривали его вернутся домой, отоспаться, и приходилось чуть ли не силком выдворять его из больницы. Рано утром он уходил на ненавистную работу с гнетущими мыслями о больном сыне, вечером же спешил в больничную палату, где каждый раз встречал либо Тора, либо Одина, либо их обоих вместе — с успокаивающими разговорами и гостинцами, а после просиживал у постели Локи до самого глубокого вечера, пока его, сонного и бессильного, не увозили домой на дорогущем черном авто, чтобы насильно накормить и уложить спать — хотя бы на несколько часов. Еще и эта пафосная больница… Лафей понятия не имел, как будет возвращать Борсону баснословные суммы чеков. Хоть Один, естественно, и слушать об этом ничего не желал, Лафей не собирался больше быть «содержанкой» — так он выразился. Но он, бесспорно, был бесконечно благодарен ему — как всегда… Лафей злился на себя: чуть прижало, испугался — и снова звонок ему, как будто он сам не может решить свои проблемы. Но Лафей признавался сам себе — как только волнение накрывает его с головой, как только жизнь даёт сильный пинок под зад — никто больше не может подарить ему хотя бы каплю спокойствия и благоразумия, кроме Одина. И это выводило из себя.                      Прихожая дома, который им с сыном скоро предстояло покинуть, встретила его ни с чем не сравнимым запахом грибного рагу. Ну Локи, ну хозяюшка растёт… Он разделся, зашел на кухню и раскрыл рот от удивления. Свет был выключен — помещение освещали только две тонкие свечи на кухонном столе и, естественно, камин — без него было бы весьма прохладно. На столе стояли тарелки на две персоны, бокалы — тоже две штуки, начищенные до блеска столовые приборы и бутылка недешевого вина. Посередине — классическая красная роза в длинной стеклянной вазе. На тумбе — то самое рагу в новой кастрюльке, которое Лафей учуял еще в дверях. «Не понял» — проговорил Лафей сам себе и хотел было уже подняться в комнату к Локи за объяснениями, но звонок в дверь остановил его. Он в недоумении вернулся в прихожую. На пороге стоял Один — в излюбленном чёрном пальто. Он как раз зазвенел ключами от машины, кладя их в карман. Он вопросительно взглянул на растерянного Лафея. Лафей всё еще ничего не понимал. — Что ты тут делаешь? — решил спросить он: может, это хоть как-то прояснит ситуацию. Хотя Лафей мог поклясться, что стоящий перед ним тоже мало что понимает. Один задумчиво отвёл взгляд. — Вообще, жду, когда пустишь… — неуверенно ответил он. Лафей удивлённо вскинул брови. — Ну, проходи. Всё это напоминало какой-то розыгрыш, и Лафей ждал подвоха. Где камеры? Сейчас кто-нибудь выпрыгнет из-за угла и объявит, что это «пранк»? Правда, главный «пранкер» этого дома пока не собирался ни откуда выпрыгивать. — Ого, — удивился Один, завидев приготовленный для романтического ужина стол, но Лафей тут же поторопился всё объяснить. Хотя, ему бы кто объяснил! — Это не я, — сказал в своё оправдание Лафей, пригладив волосы в нервном жесте, — я… вообще не понимаю, что происходит, — пожал он плечом, подозрительно зыркнув на незваного гостя. — Я, честно сказать, тоже, — услышал Лафей и окончательно во всём запутался, — только то, что, кажется, это не ты прислал. Один полез в карман, а после в замешательстве протянул Лафею свой телефон. Тот, хмурясь, прочитал сообщение от контакта «Лафей» на широком светящемся экране, а потом, наконец, всё встало на свои места. — Вот говнюк малолетний, — ёмко изрёк Лафей, поднимая взгляд наверх по лестнице — туда, где была комната Локи.                      Этим утром Завтрак дома казался Локи даром свыше, верхом блаженства — по крайней мере, после противных завтраков в больнице. Он с наслаждением поглощал приготовленную отцом кашу с ягодами и благодарил богов за то, что болезнь, наконец, отступила. О своей мисси Локи тоже помнил, и собирался выполнить ее с идеальной точностью: проколов быть не должно, иначе всё потеряно… И так слишком много времени потрачено зря — пора возобновить операцию! В конце-концов, менять планы было не в его правилах. Он встал из-за стола под пристальный взгляд завтракающего отца, поднялся на второй этаж, постоял минуты две-три, а потом снова вернулся с крайне озадаченной миной. Зря он на актёрское не поступил, зря… — Пап, — обратил он на себя внимание, — у нас там в туалете что-то… — Что? — не понял Лафей, отвлекаясь от своей порции. — Что-то стучит, кажется… Как тогда, когда трубу прорвало. Лафей цокнул языком, чертыхнулся и пошел на второй этаж — проверять, приговаривая при этом что-то нелестное о руках водопроводчиков. Локи победно улыбнулся: полдела сделано. Теперь — самое главное. Локи проверил, не идёт ли отец обратно, потом взял чужой телефон со стола, разблокировал легким движением руки: номер дома. «Эх, папа-папа, как неразумно! Знаешь же, с кем живёшь…» Он нашел нужный контакт и принялся строчить сообщение, ежесекундно проверяя лестницу: «Приходи сегодня в восемь вечера, нужно серьезно поговорить» — придумал Локи на ходу и нажал на заветную стрелочку. Вроде, в его стиле… — Ничего там не стучит, — услышал Локи за спиной и тут же судорожно отложил телефон в сторону, делая вид, что продолжает есть. — А, да? Ну, показалось, значит, — ответил он, как ни в чем не бывало. Идеальное преступление. Тем же утром В кабинете Одина всегда вкусно пахло чаем — Тор привык к этому запаху с детства. Он сидел на небольшом диванчике у стены, подогнув ногу, и пристально наблюдал за мобильником отца, попутно играя в какую-то онлайн-игрушку на своём. Он редко отвлекал отца от работы своим присутствием, но сегодня изъявил желание посидеть здесь — по понятным причинам. Тор поглядывал на часы своего смартфона, потом переводил взгляд на телефон отца и снова — на часы. Даже умер пару раз в своей игре ради такого дела! «Ну же, Локи, давай…» Еще несколько минут, еще секундочка, и чужой мобильник завибрировал на лакированной поверхности рабочего стола. «Да!» Один никак не отреагировал: и это было предсказуемо. — Пап, там у тебя сообщение пришло, — привлёк его внимание Тор, показывая пальцем на засветившийся смартфон. — Слышу. Тор задумчиво закивал. Он подумал немного, а потом продолжил «операцию». — Вдруг, что-то важное… — Опять ерунда какая-нибудь, — не отрываясь от своих бумажек, ответил отец, — не отвлекай, пожалуйста. Тор опять немного помолчал, пытаясь напрячь мозг и сообразить что-то дельное. Ну же, что бы на его месте придумал Локи? Он же умный… Вдруг, почти за три недели общения что-то и ему передалось? Тор снова осторожно заговорил: — А может домработница заболела и пишет, что не придёт? Ну вот, неплохо. Но прокатит ли? Отец слегка раздраженно вздохнул, но на экран телефона всё же посмотрел — явно, чтобы Тор, наконец, отстал. Одинсон с трепетом и нетерпением ждал реакции, и, наконец, дождался: отец занервничал, и его взгляд неловко забегал по просторному кабинету. Отлично. — По работе, — неумело соврал он и снова погрузился в свои дела с далёкими от работы мыслями. Тор тут же подскочил с дивана и шмыгнул за дверь кабинета, попутно набирая выученный наизусть номер. — Карась на крючке, — проговорил он в трубку. — Чего? — услышал он ответ Локи. — Да я говорю, он клюнул. — Кто кого «клюнул»? — всё еще не вдуплялся Локи, и Тор в нетерпении закатил глаза. — Ну, короче, поверил он! Теперь готовься ко второй части плана. — А-а-а, — протянул Локи, — секу! Тор усмехнулся краешком губ: всё-таки, он неплохой преподаватель английского языка для продвинутых. Правда, надо бы сказать ему как-нибудь, что словечко-то не слишком высокоинтеллектуальное…                      Лафей с Одином сидели за столом, как два обманутых подростками идиота. Лафей не знал, куда смотреть и что говорить. Один в замешательстве крутил вилку. Тишину нарушали крики детей за окном и телевизор, тихо работающий на втором этаже. — Может, раз уж так вышло, всё-таки поговорим? — заговорил Один первым. — Да не о чем нам говорить, — отмахнулся Лафей, пытаясь не смотреть в глаза напротив. — Ты ведь не хочешь уезжать. Лафей опустил взгляд на пустую тарелку. Было тяжело — тяжело не смотреть вперед, не быть рядом, как раньше, не ощущать родного тепла — и всё это по собственной воле. Да, чёрт возьми, вот же он: сидит совсем рядом — даже его дыхание можно услышать, если постараться, — и готов терпеть его таким, какой он есть. Лафей тяжело вздохнул. — А у меня выбора другого нет. — Нет, есть, — возразил Один, дотрагиваясь до чужой руки на столе. Лафей одёрнул руку, как от огня. — Лафей, — умел же он произносить его имя так, что всё внутри сжималось от бурей нахлынувших чувств, — не стоит всё портить. — Да всё давно уже испорчено, — не выдержал Лафей и всё же поднял взгляд, и зря: теперь только высшие силы могли оторвать его от пронзительных голубых глаз напротив. Вот зачем надо было? — Я не знаю, — снова заговорил Один, и Лафей, к своему разочарованию, готов был слушать, — может, ты мне так мстишь за прошлое, может — и правда сильно обижен, но ты только знай, пожалуйста, что ты мне очень нужен. Лафей нахмурил брови. Он чувствовал, как в горле встаёт комок, а глаза предательски намокают. Но нет, нет, нельзя снова попадаться, снова нырять в этот омут с головой, тонуть в нём, задыхаться — нельзя, иначе он просто не выдержит. Да и перерос он уже тот период, когда от чувств задыхаться — в радость. Он постарался взять себя в руки; усилием мысли отогнал от себя приятное, давно знакомое наваждение, с грохотом встал из-за стола и наскоро отёр мокрые от не успевших появиться слёз ресницы. — Один, уже поздно, — заговорил он через силу, — уходи. Эти слова дались ему с трудом. Хотелось просто согласиться со всем, сдаться, разрешить остаться на ночь и продолжить сходить с ума от любви, но нет — не сегодня. И, наверное, не завтра: и больше никогда, просто потому, что это казалось логичным завершением чего-то грандиозного. Один не стал спорить — нехотя встал тоже. Это совершенно не устраивало того, кто всё это время следил за ними в темноте лестницы. Они долго стояли на пороге, вглядываясь друг другу в глаза и боясь сделать неверный шаг, неверный для обоих — шаг, который навсегда изменит их судьбу. Кто знает, может, это последний раз, когда они видят друг друга? Эта мысль не давала покоя и мешала закрыть входную дверь. — Прощай, Один, — наконец решился Лафей. Он молчал, и для Лафея это молчание было хуже клинка в сердце. Он сам не понимал, чего он хочет и на что надеется — было ужасно тяжело решиться на что-то, изменить. — Прощай, — ответил Один и ушел в темноту жестокой ночи, громко хлопнув дверцей машины на последок. Лафей запер дверь и, слегка шатаясь, дошел до стола. Он сидел один в тёмной комнате, вглядывался в пламя еще не потухшей свечи, сжав руки в замок, и думал о своём. Он не слышал и не видел ничего: в голове пульсировало роковое «прощай» то его голосом, то чужим, и сердце заходилось от боли. — Папа, зачем? — услышал он сзади тихий голос Локи, но сейчас ему было не до споров и ссор. «Иди в свою комнату», — сухо, безэмоционально ответил он, и, когда, наконец, остался совсем один в мерцающей темноте кухни, не выдержал: зажмурился, закрыл лицо ладонью и позволил слезам обжечь щеки — впервые за несколько лет.