Неважно, кем мы были - важно то, кем мы стали

Катсуки всегда считал себя первым: он делал всё, чтобы стать первым, чтобы встать во главе — чтобы быть лидером. Катсуки властный, самоотверженный и уверенный, как в своей силе, так и своих словах. В своих чувствах он тоже уверен. Но если о первых двух он доказывал всем, и кричал об этом на каждом углу, закапывая в землю всех, кто был с ним не согласен, то с чувствами было наоборот. И из самоотверженного и уверенного лидера в Катсуки просыпался трус и отчаявшийся слабак. Было… непросто, вот так просто подойти и сказать «ты мне нравишься». Ладно, нравишься, слишком приуменьшено блондином. Но разве можно выразить словами то, что он чувствует? С Киришимой поначалу было легко и просто, а когда что-то стало запускать в Бакуго бешенный ритм сердца, отключать его мозг и притуплять инстинкты, парень еще долго гадал, что это такое. Он списывал на все известные болезни, даже ходил к Исцеляющей Девочке, которая, к слову, и ткнула его в дермо под названием «любовь». — …Мой мальчик, это любовь. И кому принадлежала эта «любовь» Бакуго даже и не задумывался ни секунды. Конечно же, всё так очевидно просто, но вот лучше бы у него была тахикардия, с ней бы он смог спать ночами. Он смог бы видеть нормальные сны, а не разметавшиеся по подушке алые, сожженные окислителем, волосы. Не представляя бы перед сном губы и широкие плечи с мозолистыми ладонями, которые, отчего-то блондин был уверен на все сто процентов, на его члене смотрелись бы просто идеально. Сколько раз Катсуки просыпался посреди ночи со стоящим как кол членом? О, он уже давно сбился со счёта, и на самом деле, так проходила каждая ночь, так что считать было бессмысленно. Зачем считать, если знаешь, что это не прекратится. Бакуго очень надеется, что это возрастное, что это всё пройдет и тренировки выбьют из него всю эту дурь, но на самом деле с каждым днем становилось все только хуже и крыша Катсуки съезжала все быстрее, наровясь прибить всех близь находящихся. В первую очередь доставалось Деку, а потом уже и самому объекту страданий. Как тяжело было держать язык за зубами, когда этот чертов наглец, словно специально, словно насмехаясь над его сердцем, бродил по мужской части в одних шортах. Как тяжело было отрывать глаза от такого прекрасного и накаченного тела, удивительно, Эйджиро был слеп и глуп настолько, что не понимал ни намеков, когда Бакуго почти напрямую спрашивал, на кого тот дрочит. И даже на долгие и голодные взгляды реагировал никак. И Бакуго знал почему. Бакуго был ему безразличен. Да, как друг Киришима его ценил, считал его своим товарищем и близким приятелем. Хоть Бакуго и молчал, внутри него всё выло волком, и всё, на что его хватало, это тихое, но всеми знакомое «сдохни». Именно это слово он каждый раз мысленно заменял на «люблю» и кричал его на всех углах. Но только Киришиме он говорил его полушепотом и без каких-либо эмоций, словно боясь, что тот обидится и в один прекрасный день, уйдет. Как уходили все, удивительно, что один Деку остался. Но до него Катсуки не было дела и он уже не помнит момента, когда его мир, кругозор и мысли сошлись на одном единственном человеке из всей этой долбанной вселенной. — В общем, мне бы очень хотелось, попробовать, ну знаешь, — Киришима вздыхает и чешет затылок. — Как это — целоваться с парнем. Катсуки хочется плюнуть ему в его милую рожу и размазать по ней собственные слюни. — Ты издеваешься, блять, — шипит он себе под нос. Так больно ему ещё никогда не было. Но зачем-то дергает пьяного парня на себя и целует. Не смыкая век, наблюдая, как Эйджиро сначала хлопает ресницами, а затем, прикрывает веки и отвечает ему с таким же жаром. И целоваться с ним — это верх всех мечтаний Бакуго и пусть после этого его сердце будет ныть, он не может проебать такой шанс. Губы одноклассника теплые и мягкие, чуть тоньше собственных, но такие же умелые. — Ну и? — выдыхает Бакуго отрешенно. — Неплохо. Это «неплохо» повторяется ещё и ещё, раз за разом. И Катсуки входит во вкус и мечтает о том, о чем вообще не должен. Но Киришима взял привычку захаживать к нему перед сном и целовать, никак это не объясняя. Он ничего не говорил ни до «голодных игр языками» ни тем более после, когда тихо прикрывал дверь комнаты. И даже молчал на следующие утро. И каждый вечер Бакуго говорил себе, наставлял самого себя, что этот вечер — последний, что больше он не позволит себя так грязно использовать, но каждый вечер заканчивался проигрышем самому себе и бесконечной путаницей в голове. А в один из вечеров, когда класс отмечал какой-то праздник, Киришима вновь явился к нему выпивший: — Я хочу…узнать, какого это, — сбиваясь шепчет он и целует. Бакуго недоуменно хлопает ресницами. Он же вроде узнал, какого это — целовать парня, что ему ещё нужно? Но ответ находится сразу: Киришима наваливается всем телом, его глаза покрыты белой дымкой и он вряд ли что-то понимает. Или делает вид, что не понимает и от одной только этой мысли внутри Бакуго разливается лава, сжигая все к чертям. Руки Эйджиро шершавые, кожа на них очень огрубевшая, и они настолько неумелые, что причиняют блондину боль: и физическую и душевную. Изнутри рвёт на части, перед глазами небо падает и Катсуки держит зубы сжатыми, чтобы не закричать, позорно и жалостливо. Эйджиро толи пытается что-то у него нащупать, например полные и мягкие полушария, которых у парня нет. Или же действительно пытается сделать Бакуго приятно своими рваными поглаживаниями. — Идиота кусок, — шипит блондин когда на шеи смыкаются острые зубы. Бакуго пытается оттянуть наглеца от своей шеи за волосы, ощущая, какие они на самом деле жесткие, но все тщетно. Киришима как сорвавшийся с цепи пёс: кусает, кусает, до крови, оставляя отметину одну за другой. — Ты хоть вообще в курсах, как это делается? Киришима что-то мычит в ответ, стягивает спальные штаны с Бакуго и как завороженный ведет по бедрам вверх, останавливаясь на выпирающих тазобедренных косточках. И на какой-то миг, сердце Катсуки замирает: он не смущеён, он не стеснялся, благо было чем похвастаться, но взгляд нависшего парня пустил дрожь по телу. Мурашки пробежались от шейных позвонков вплоть до кобчика и блондин шумно выдохнул. Широкая ладонь Эйджиро легла на член, растирая выступившую смазку по всему стволу. Легкие блондина горели, он… ему кажется, он дышит, но воздуха всё равно в комнате не хватает. Киришима без тени стеснения разглядывает его со всех сторон, вертит как вздумается, изредко целуя, то в бедро, то в пресс, но больше в губы он не целовал. Бакуго прекрасно знал, что последует за этим, но почему-то не мог заставить себя сказать «стоп» или хотя бы оттолкнуть. Эта… любовь, она слишком много боли причиняет и парень действительно понимает тех безумцев, которые доказывают с пеной у рта, что готовы на всё ради человека. Сейчас он подписал себе приговор, не пытаясь избежать казни, оправдаться. Он выдыхал сквозь зубы и до скрипа сжимал простынь руками, вытирая о неё ладони, чтобы не подорвать, чтобы не прервать этот адский момент. Был ли Бакуго мазохистом? Нет, просто он влюблен. Киришима всё же знал, что перед тем как тыкать свой член, нужно было разработать пальцами. Блондин всхлипнул и поджал пальцы на ногах, когда одноклассник ткнул первый палец, испачканный слюной на пробу. Боже, это было адски больно, но Бакуго снова сцепил зубы, прикусив язык. Небо давило на него, вышибая из легких воздух, остатки гордости и размазывая парня по кровати, смешивая с грязью. Когда пьяные глаза снова нарисовались напротив, Бакуго отвернулся. Не в силах смотреть на эти пустые глаза, не в силах смотреть на то, как парень над ним морщится и кусает губы, как пыхтит и причитает о том, что ему вообще-то больно. Неужели тебе больно? Катсуки уже сжевал свою губу, разорвал её в клочья. Задница была явно не в лучшем состоянии и как он ещё держался, блондин сам не знал. Наверное благодаря тренировкам на устойчивость. Наверное еще был слишком влюблён, чтобы теперь идти на попятную. Эйджиро был слишком пьян, совершенно не ведал что творит и Бакуго сомневался, что тот вообще об этом вспомнит на утро. Эти мысли делали в разы больнее и рвали душу на части сильнее, чем резкие и хаотичные движения члена внутри. Пекло, саднило, словно резало ножом, но он терпел. И когда всё это закончилось, блондин не считал, но по ощущениям прошла вечность, Киришима со всхлипом вышел и за пару резких движений рукой, довел себя до грани и кончил, пачкая бедро одноклассника. А следом он пьяно завалился на бок и спустя минуту тишины послышалось мирное сопение. Бакуго позволил себе хрипло простонать, дрожащей рукой стирая с бедра чужую сперму, он аккуратно поднял торс и сдавленно просипел. Как же было больно. И болело не сколько тело, сколько внутри все, больше всего сердце, которое билось мирно, словно пережило инфаркт. В общежитии стояла тишина, скорее всего всё уже закончилось и Бакуго мог спокойно выйти и попить воды. Как собрать после этого себя? Что теперь делать? Как смотреть на него? Как, как после этого любить? Блондин опирается руками на столешницу в общей кухне и загнано дышит. Какой он после этого лидер? Кто он вообще после этого? Под веками начинает печь, парень задирает голову и сильно жмуриться, считая перед глазами мельтешащие белые точки. Больно? Очень. Очень. Если бы блондин мог закричать, он бы сорвал голос. Если бы мог излить кому-то душу, не затыкался бы ночь напролет. Хоть и от гордости остались какие-то крупицы, Бакуго собирает — пытается — собрать их и сгрести в кучу. Возвращаться в комнату нет сил, нет желания и нет бывалой смелости. — Тебе пепси или колу? — Бакуго вздрагивает всем телом, когда слышит голос Деку. Раскрывая глаза он обводит его спину взглядом и судорожно пытается собрать мысли в кулак. — Ладно, я знаю, что пепси. — Парень выуживает из холодильника две банки напитка и подходит к блондину, оставляя ему его любимую пепси. — Иди… — шипит он, но противный ком обрывает его. Боясь, что вот так вот просто расплачется, Бакуго замолкает и всё же берет предложенную банку. Деку отслеживает его движения взглядом, подмечая, как трясутся у друга руки. Бакуго вообще на себя не похож. Он похож… — Только попробуй… — угрожающе тянет блондин и прищуривает свои алые глаза, на дне которых нет бывалой злости и слепой ненависти, они пусты и нет даже того огонька, который Мидория заметил недавно. Деку лишь молча качает головой в знак отрицания и отворачивается от парня. Смотреть на такого друга больно до слёз, но тому больнее в разы и Деку держится. Держится до того момента, пока не слышит за спиной надрывной вздох, а после, через секунд пять, всхлип. Руки сами по себе сжимаются в кулаки, а сам парень напрягается. Бакуго Катсуки, этот блондинистый взрыв не знающий ни пощады, ни жалости, сейчас, за его спиной плачет и нет ничего хуже. Нет в этой жизни ничего страшнее слёз сильного человека. Мидория хоть и знает, что завтра Бакуго будет такой как прежде: независимый, сильный и непробиваемый для всех. Только с одни единственным различием — его глаза больше не будут гореть алым пламенем, а сам он перестанет рваться вперед. Катсуки Бакуго сдается. Он уже сдался.