Прикосновения

Вечер следующего дня наконец решил прервать цикл солнечных и ясных дней, подогнав к Неаполю несколько сероватых туч, повисших над крышей их с Буччеллати дома. Дождь барабанил по ней уже несколько часов, так что ежедневную прогулку пришлось отменить. Вместо этого Буччеллати занялся вопросом злосчастных мест на потолке, через которые вода умудрялась просачиваться внутрь, так что в паре комнат появились новые тазы и переместились декоративные вазы. В них же размеренно и с мелодичным стуком о донышко разбивались срывающиеся сверху капли. Джорно принял от Бруно несколько десяток извинений, так, словно протекающая крыша была сугубо его виной, и оба они принялись думать над предстоящим необходимым ремонтом. В конце концов, у Джорно возникла, как ему казалось, довольно неплохая идея замены ремонта, так что он тут же воплотил её в действие. В своей комнате, где тазов с водой было больше, чем во всём доме, он призвал Gold Experience и с его помощью за несколько секунд смог превратить одну из отсыревших деревянных досок в живой побег плюща. Растение змеёй поползло вдоль потолка, закрывая собою все дыры, попадавшиеся ему на пути, и затыкая отверстия, через которые просачивался дождь с улицы. Когда работа была закончена, на минуту в комнате воцарила тишина. Буччеллати оглядел потолок задрав голову с едва сдерживаемым восхищением, после чего разочаровывающий стук капель, возобновивших своё размеренное падение, прервал его. План Джорно провалился, так как вода всё равно нашла путь между потолком и стеблем, но он хотя бы попытался. Смирившись с положением, оба юноши выдохнули и вернулись в гостиную, где каждый из них упал в своё кресло, которое стояло возле маленького стеклянного кофейного столика. Буччеллати сидел, как всегда, слегка наклонившись вперёд, подложив тыльную сторону ладони под подбородок. Джорно знал, что он мог просидеть в таком положении часами, особенно когда был в глубокой задумчивости, как будто это помогало ему сосредоточиться. Это была ещё одна маленькая повадка, которую Джорно невероятно любил. И сейчас он долгое время не решался вывести Буччеллати из состояния размышления, развернувшись к нему полу боком и бесстыже скользя глазами по его сгорбившейся фигуре. Повторяющаяся мелодия капелек и далёкий шум дождя за окнами были единственными звуками, наполнявшими дом. Джорно медленно опустил глаза на стеклянный столик, стоявший между ними в виде неумышленной преграды, и вдруг задумался, что было бы неплохо его отсюда убрать. Он был почти пустой — Буччеллати любил держать его в чистоте, так что стекло всегда сияло и выглядело новеньким — не считая книги развёрнутой на какой-то определённой странице и маленького яркого цветка в прозрачной стеклянной вазе. «Вечноживущий», как его прозвал Джорно, цветок стоял там уже несколько месяцев и не думал увядать, постоянно поддерживаемый особыми силами юноши. Розовые лепестки выглядели одинаково в любое время года, не пряча и не закрывая бутон. Маленький подарок для Буччеллати, сделанный после их первого свидания. Выглядел слегка одиноко в этой стеклянной вазе посреди стола, но Бруно настоял на том, что так и должно быть, ведь этот цветок особенный, было бы неправильно смешивать его с другими. — Азалия. Джорно поднял глаза на Буччеллати, сидевшего перед ним. Тот, наверное, проследил за его взглядом и теперь тоже любовался маленьким живым украшением между ними. — Я люблю это растение. — Бруно также развернулся в кресле полу боком, наклонился вперёд, от чего что прядь волос упала на правую сторону лица, и с невесомой нежностью провёл пальцами по лепестку. И хотя Джорно сидел неподвижно наблюдая за движениями его пальцев, у него внезапно пробежали мурашки по затылку. — Конечно... Я это помню, — смущённо ответил юноша, снова занося руку за голову, чтобы нащупать там косу и перетянуть со спины на плечо. — Немного навевает воспоминания о детстве. Моей матери нравились азалии в горшочках, поэтому отец иногда дарил ей их по праздникам. — Расскажи. — Джованна опёрся обоими локтями о подлокотник и тоже подался вперёд. — Кто твои родители и где они сейчас? Ты говорил они хорошие люди. Уголки губ Бруно дрогнули и изогнулись в полуулыбке, прежде чем он кивнул и подтвердил: — Да, хорошие. Я говорил — они были обычными людьми. Отец рыбак, мать занималась семьёй и помогала ему на работе. Ушла, когда мне было семь, с тех пор я её не видел и ничего не слышал про неё. — Ушла? — Джорно очень сомневался в том, что хорошие родители стали бы покидать своих детей, но спорить, конечно, не стал. — Вот как... — Папу я тоже давно не видел. Стоило бы навестить его. Когда Буччеллати успел перейти с "отца" на "папу"? Почему-то от этой перемены в груди Джорно зародилась странное тоскливо чувство, которое он тоже не смог объяснить. — Наверное. Если ты скучаешь, стоило бы проведать. — Давай сделаем это вместе? — М? — Джорно удивлённо захлопал глазами. — Ты недавно рассказал мне о себе, доверил важную часть своего прошлого. Я хочу сделать для тебя что-то такое же. Познакомить со своим близким человеком. — Познакомить? — его смущение возросло ещё сильнее. — Не слишком ли это внезапно? — Я хочу это сделать. Прямо сейчас, — в глазах Буччеллати зажёгся странный огонёк. — Предлагаю взять зонты и съездить к нему. В конце концов я правда давно его не проведывал. — Что? — такая спонтанность, не свойственная расчётливому и вдумчивому Бруно, не могла не удивлять. — Ну, если ты хочешь... — Вот увидишь, он будет рад, что мы пришли. Джорно проводил взглядом поднимающегося из кресла Буччеллати, который уже дежурным жестом сверился с часами на запястье, чуть приподняв рукав пиджака, а затем исчез в своей комнате. Джорно последовал за ним. Такое решение показалось ему очень странным, но раз Бруно так этого хочет, на то должны быть свои причины? Возможно он забыл об отце во всей этой домашней суете, так что когда Джорно напомнил ему, захотел немедленно его увидеть? Гадать было бы бесполезно, стоит просто послушаться и быть готовым к внезапному знакомству. Интересно, как его отец отнесётся к Джорно? Собирается ли он принять то, что у его сына есть молодой человек? Или Буччеллати уже успел замолвить о нём словечко? Не то, чтобы ему было неловко, но какое-то беспокойное чувство, похожее на ожидание чего-то нехорошего, уже медленно зародилось где-то внутри. Обдумывая всё это, Джованна машинально поправил азалию в стеклянной вазе. Она была очень нежной как на вид, так и на ощупь. Цветы уж точно не несли с собой чувства тревоги, а потому Джорно касался их без всякого волнения. Вот бы и люди были такие же, как цветы — для Джорно всё было бы намного проще в таком случае. Буччеллати вскоре вынырнул из своей комнаты, на плечах его было накинуто расстёгнутое осеннее пальто коричневого цвета, а подол свободно болтался в коленях и с каждым шагом подпрыгивал вверх. На руке Бруно повисло второе лёгкое пальтишко, предназначенное, очевидно, для Джорно. — Это не слишком? Сейчас ведь ещё лето, — он подошёл ближе, рассматривая приготовленную для него вещь. — На улице холодно. — объяснил Буччеллати, снимая пальто с руки и, придерживая за плечики, расправил его. — Позволишь? Он поднял пальто повыше, как бы приглашая Джорно занырнуть внутрь одежды. Юноша машинально спрятал глаза, опуская их вниз. Разве он мог ответить «нет»? Чувствуя нарастающее волнение, он мысленно дал себе оплеуху за собственную робость и молча повернулся спиной к Бруно. Позади послышался шаг вперёд, а потом ладонь мягко опустилась на его правое плечо. Джорно не дрогнул в этот раз. Помогая Бруно натянуть левый рукав на собственную руку, он осторожно и вместе с тем невероятно неуклюже завертелся, в то время как Буччеллати заботливо укутывал его ловкими движениями. Как только обе руки оказались в рукавах пальто, ладони Бруно задержались на его плечах, как бы удостоверившись, что оно хорошо сидит на своём хозяине, после чего осторожными поглаживаниями спустились ниже, ближе к ключицам. — Бруно... — Что такое? Джорно не ответил. Буччеллати обошёл его, оказавшись спереди, и с серьёзным видом поправил воротник, затем принялся за пуговицы, размеренно застёгивая одну за другой. Его задумчивое лицо не дрогнуло, пока он продолжил своё дело, теперь уже с поясом на талии. Это заставляло Джорно внутренне суетиться всё сильнее. — Спасибо. — тихо поблагодарил он. Джованна был бы глупцом, если бы попытался сделать вид, будто его щёки совсем не вспыхивали огнём, стоило только его заботливому Бруно начать возиться с ним. И делал он это, стоит подметить, невероятно искусно. Уделив собственному пальто намного меньше трепета и времени, лишь запахнув его и застегнув на одну пуговицу, Буччеллати махнул головой в сторону двери. Джорно послушно проследовал к выходу, перед уходом бросив последний взгляд на маленькое розовое растение в стеклянной вазе. Машина стояла припаркованная неподалёку от их скромного домика. Она оставалась у Джорно ещё с того далёкого времени, когда ему приходилось подрабатывать таксистом, но несмотря на то, что формально она принадлежала ему, за рулём чаще всего оказывался именно Буччеллати. Впрочем юноша и не возражал, напротив, ему было приятно позволять Бруно водить. В этот раз так и случилось, когда машина отъехала от парковки и выровнялась по дороге, Джорно с любопытством выглянул в окно, пытаясь угадать, в какое направление они едут. Серая мокрая улица, та, по которой они гуляли каждый день, быстро сменилась другими пейзажами, машина уверенно выворачивала на другую дорогу, вскоре оказавшись в незнакомом для Джорно месте. По крайней мере ему так показалось сначала, стоило ему приглядеться, как он начал что-то припоминать. — Бруно, мы уже были здесь? — спросил он, не отрываясь от окна. — Возможно, — неоднозначно ответил Буччеллати. — Я был тут неоднократно, а вот насчёт тебя не уверен. Джорно перевёл на него взгляд, но тот был слишком сосредоточен на дороге, так что ничего не мог сообщить ему короткими многозначительными взглядами, по которым Джорно так легко и тонко умудрялся различать эмоции, даже те, которые от него пытались скрыть. Ему ничего не оставалось, кроме как вернуться к окну. Жилые районы вскоре стали редеть, пока вокруг них вид не сменился на ровные поля с редкими постройками. Всё это что-то смутно напоминало Джорно. И тут его осенило. — Бруно, мы едем на кладбище? — Верно. Всю оставшуюся дорогу ни один ни второй не проронили и слова. Когда машина остановилась, оба юноши вышли из неё раскрыв свои зонты, так что ритмичных стук дождя забарабанил с усиленной громкостью. Джорно не мог видеть лица Буччеллати, так как тот пошёл впереди, указывая дорогу. Пришлось следовать за ним с чувством, будто ноги становятся ватными и тают от каждого шага. Голова Бруно поворачивалась из стороны в сторону, пока он следовал по пропитанной влагой земле, образующей ровные ряды могильных плит. Кладбище было очень старым и плохо ухоженным, без заборчиков и украшений в виде цветов. Словно здесь хоронили не людей, а выбрасывали никому не известных существ, которые за всю жизнь не смогли оставить после себя хоть что-нибудь значимое, или кого-нибудь, кто смог бы их навестить. Оно простилалось вдаль, сливаясь с серым небом, затянутым тучами, тяжёлые облака были похожи на мокрые от дождя камни. Буччеллати продолжал свой путь без остановки и невозмутимо, пока наконец не нашёл то, что искал. Он остановился возле одной определённой плиты, такой же, как и всё остальные. Джорно тоже приблизился и с трудом прочитал текст, выгравированный на камне — из-за разводов грязи и дождя это было сделать сложновато. Паоло Буччеллати. Вот что гласила надпись. Наткнувшись на знакомую и успевшую стать такой родной фамилию Джорно вздрогнул, как от внезапного хлопка. — Это и есть мой отец. Познакомься. Буччеллати наконец поднял глаза на юношу, и в них не отразилось ни капли скорби. Его глаза улыбались, сначала Джованне, а затем молчаливой могильной плите. Нет, он не издевался и не шутил — Буччеллати был абсолютно серьёзен. — Отец, я пришёл, чтобы сказать, что у меня всё хорошо. Звук дождя ответил ему равнодушным стуком о зонтик. — Прости, что не навещал, много работы. — Бруно... — М? — Буччеллати повернулся к нему. — Нет, ничего. Прости, что перебиваю. Он улыбнулся ещё более открыто, чем когда-либо, и снисходительно помотал головой. — Всё хорошо, я просто иногда люблю проведать его. Мне кажется, что он, возможно, всё ещё помнит обо мне и думает. — Твой папа... — Джорно снова посмотрел на плиту, над которой согнулся Буччеллати, чтобы одним мимолётным движением коснуться холодной поверхности и тут же убрать руку. — Месье Буччеллати, очень приятно познакомиться. — Джорно совершил поклон, согнувшись в пояснице, как заведено в японских традициях, и развернулся к могиле. — Ваш сын замечательный человек и очень хорошо заботится обо мне. Не беспокойтесь за него. Он распрямился и покосился на Бруно, стоявшего так близко, что его плечо почти касалось плеча Джорно. Ему приходилось внутренне бороться с желанием отойти хотя бы на шаг, чтобы не стесняться телесного контакта, но он не мог так поступить. Только не сейчас, только не в такой момент. Бруно посмотрел на него и в его глазах появился отблеск благодарности. Сейчас он казался Джорно таким уязвлённым, открытым и искренним, что его сердце сжималось в тиски от того, как неожиданно его милый Бруно решил открыться с этой стороны. Плита возле них едва ли имела способность слушать и понимать то, что ей говорят, но в его взгляде на неё было столько теплоты, что Джорно просто не мог не подыграть этому невинному притворству. — Я загляну к тебе как-нибудь ещё раз. — пообещал Буччеллати младший. — В этот раз я пришёл с дорогим мне человеком. Надеюсь ты рад за меня. После этого Бруно и Джорно молча вернулись к машине и поехали домой. В вечеру дождь прекратился, и спустя ещё какое-то время прекратились и звуки падающих с потолка капель. Хотя Джорно ещё какое-то время будто бы слышал их у себя в голове. Буччеллати был тихим и молчаливым, впрочем, как и всегда. Серые тучи над Италией растаяли в отражении серебристой луны, вот только тучи, сгущавшиеся в голове Джорно, становились всё плотнее и темнее. Плечо его горело от прошедшего прикосновения. И он чувствовал себя до ужаса опустошённым. — Прости, если я тебя сегодня ошарашил, — игнорировать его состояние Буччеллати просто не мог. — Нет, всё в порядке, я рад, что ты рассказал мне об отце, — он попытался показать на своём лице улыбку. — Да и я сам мог догадаться. — Уже довольно поздно. — Бруно проговорил это, вглядывая в окно, а затем, как опять сверился с часами, одёрнул прозрачные занавески. — Пора бы ложиться спать. Завтра у нас рабочий день. Два коричневых пальто висели рядом на гвоздиках, и с них всё так же стекали капли дождя. — Да, ты прав. — Тогда спокойной но... — Бруно, погоди. Буччеллати остановился в дверях своей комнаты, собираясь уже покидать гостиную. — Можно сегодня мы с тобой заночуем вместе? — выпалил Джорно. — Я просто не хочу сегодня засыпать один. Буччеллати лишь кивнул и оставив дверь открытой, как бы намекая, что он приглашает, скрылся внутри. Темнота поглотила его, и Джорно поспешил приготовиться ко сну, сменив пиджак и брюки на лёгкую хлопковую пижаму. Пока он умывал лицо прохладной водой, стоя напротив зеркала, его мысли всё так же вращались вокруг кладбища и холодной могильной плиты. То, что он сказал, чтобы найти предлог остаться с Бруно было не совсем правдой. Дело было не в том, что он не хочет оставаться один. Он не хочет оставлять Бруно одного. В комнате уже был потушен свет, так что к кровати Джорно приходилось пробираться почти наощупь, пока его зрение не привыкло к очертаниям предметов в темноте. Он редко бывал у Буччеллати, они договорились спать каждый сам у себя, как только купили этот дом, из-за проблемы Джованны. Он и сейчас не был уверен, что сможет находиться рядом с кем-то в одной постели целую ночь — для кого-то это может показаться сущим пустяком, но для человека, охраняющим своё личное пространство так яростно, это было настоящим стрессом. По звуку шуршащего одеяла Джорно догадался, что Бруно уже лежал на кровати, и заслышав шаги, повернулся к нему. — Включить свет? — Не стоит. — он уже смог преодолеть расстояние от двери до кровати и наугад искал себе место. — В темноте мне спокойнее. Кровать была тёплой, сохраняя в себе присутствие другого человека. Она неумолимо скрипела, пока юноша укладывался на неё, а Буччеллати двигался к противоположному краю, чтобы освободить больше места. Было очень непривычно опускать голову не на свою подушку, но как только Джорно это сделал, его окружило облако чужого запаха, накрывшего сладковато-терпкой волной, от чего в животе что-то подпрыгнуло и сжалось в маленький комочек. Точно, его запах, который он всегда оставляет за собой лёгкими флюидами. Никогда ещё Джорно не чувствовал его так очевидно и так близко. — Тебе удобно? — полушёпотом спросил Буччеллати. — Угу. — он поднял голову, но мог разглядеть только силуэт, находившийся всего в полуметре от его собственного. — Если тебе станет неуютно, ты можешь в любое время встать и уйти к себе. — Да, спасибо. — чтобы почувствовать себя менее скованно, Джорно повернулся на другой бок, оказавшись спиной к Бруно. — Спокойной ночи. Он не уйдёт, даже если очень захочет. Ведь он единственный близкий человек, который теперь есть у него. Вот что сегодня Джорно понял и прочитал в его глазах. Он никогда не думал о том, как должно быть Буччеллати одинок, и до сегодняшнего дня даже не понимал этого. Не только ему одному казалось, словно мир отвернулся от него с самого детства. Бруно был такой же. Его дыхание стало ровнее и глубже, а простыня перестала шуршать. Прислушиваясь к тому, как воздух с шелестом высказывает из его лёгких, Джорно покрылся мурашками. Он не привык так ночевать, но ему очень хотелось показать, что он рядом. Мог ли он заставить Бруно чувствовать себя менее одиноким? Донести ему, что он рядом. Не просто сказать это вслух, а именно доказать, сделать что-то особенное, чтобы он сам догадался, какие чувства Джорно вкладывает во всё, что делает рядом с ним. Он снова повернулся на другой бок, чтобы теперь оказаться лицом к Бруно, и усиленно заморгал, привыкая к блеклому освещению, исходившему от окна. Луна пускала в комнату слабые пятнышки света, так что разглядеть что-то можно было только напрягая зрение. Буччеллати лежал с закрытыми глазами, и Джорно опустился чуть ниже, сползая по подушке, чтобы увидеть его лицо, хотя бы в бледных очертаниях. Сердце под хлопковой рубашкой несколько раз подпрыгнуло до самого горла, а затем успокоилось. Если бы он не боялся касаться людей, мог бы он донести ему свои чувства? Важно ли Буччеллати знать, что он не один? Что Джорно может для него сделать? Ему было почти жарко от того, что постель пронизывало тепло другого тела. Ему было не по себе, но он поклялся, что не станет уходить. Моргнув ещё раз он смог разглядеть, как расплетённые на ночь волосы Бруно разметались по подушке и обычно прямые и ровные пряди изломились, изогнулись и растормошились. Они ведь всё ещё такие же мягкие, как и раньше? Джованна протянул руку, чтобы это проверить. Надеясь, что Буччеллати не проснётся, он поддел на палец одну прядку, лежавшую ближе всего, и приподнял вверх. Та задержалась лишь на мгновение и сразу же свалилась вниз на простыню. Мягкие. Почему сегодня он так хотел показать Джорно могилу отца? Именно показать, а не рассказать про неё, дать ему прочувствовать его собственное одиночество. Он хотел поделиться тем, что для него важно? Или он не вкладывал в этот поступок чего-то такого, что юноша пытался там найти? Но его решительность, которая так быстро превратилась в печальную сдержанную улыбку, не могла не задеть и чувств Джорно тоже. Он ведь любит его, и если бы мог, то хотел бы прижать к себе. Лицо Бруно во сне не выражало ничего. Оно было безмятежным и спокойным, хотя даже сейчас имело отпечаток некой серьёзности и важности. И он был невероятно красивым. А ведь пока он спит, может Джорно мог бы... Набрав в грудь побольше воздуха он привстал на локтях. Точно, возможно кого-то спящего не так страшно касаться, ведь спящий человек абсолютно безобиден. Прикрыв глаза, а затем снова открыв, Джорно сократил расстояние между ними в несколько сантиметров. Голова пошла кругом. Это важно для него быть рядом. И важно для Бруно. Никто кроме него не способен дать ему это, потому что он остался совсем один, и его больше некому понять, некому услышать. Ему бы стало легче, если бы Джованна смог забрать часть его потери себе, заполнить душевную пустоту, прикоснуться, отдать немного тепла, немного заботы. Он застыл, пытаясь успокоить холодок, пробежавший от затылка вдоль всего позвоночника, а затем не выдержал и рухнул обратно лицом в подушку. Нет, он не может, он всё ещё не может даже просто сократить дистанцию. Стена между ними слишком крепка, и как бы этот запах ни манил и ни будоражил своим сладостным шлейфом, он оставался для Джорно недоступным, как и тёплые полные искренних переживаний объятия. Он сковал сам себя цепями страха, и теперь попытки разорвать их отдавались комом в горле и сводящим с ума пульсом в висках. — Бруно... — тихо пробубнил в подушку Джорно. — М? — не понятно было, отвечает ли он во сне, или спал так чувствительно, что проснулся. — У тебя есть я. Я рядом. Всегда буду рядом. — М-г-м. — невнятно пробурчал Буччеллати и мотнул головой, зарываясь глубже в одеяло. И когда-нибудь Джорно докажет ему это не только словами. Обязательно докажет, ведь он единственный важный для него человек, который у Бруно когда-либо был. Тот, кто обязан стать для него опорой.