В плену у Терпсихоры

      22 февраля 2018 года. Южная Корея.       — Тебе рассказать официальную версию или трагическую? — Этери Георгиевна строго посмотрела на одного из своих собеседников, но эта строгость была наигранной, буквально через мгновение она лучезарно улыбнулась.       Вечер перед последними и решающими программами двух атлетов от России штаб «Хрустального» проводил в номере Сергея Дудакова, единственного, кому повезло с комнатой для проживания. Ему достался просторный номер с прекрасным видом из окна. (1)       Будущие чемпионка и призер Олимпийских состязаний были в своем номере и, судя по часам, уже давно должны были видеть седьмой сон. А тренерскому штабу не спалось. Приятная беседа обо всем и ни о чем перетекала из одной темы в другую. Тренеры говорили о чем угодно, только не о завтрашних соревнованиях. Казалось, негласным решением эта тема стала на сегодняшний вечер табу. Возможно, дело было в суевериях, возможно, — в нервах.       — Даже не знаю, — Дудаков усмехнулся выражению лица Этери и, наигранно задумавшись, ответил, — давай сначала официальную, а потом трагическую. Интересно послушать и ту, и ту.       Он достал из-под стола бутылку виски, смерив взглядом остатки, подлил своим коллегам в их стаканы.       — Ну. Вкратце, это было самое странное интервью в моей жизни. — Этери мельком глянула в свой стакан и, кивком поблагодарив собеседника, продолжила. — Мне никогда не приходилось так краснеть, причем ни за себя, ни за своих подопечных! А за интервьюера! Это было так сокрушительно ужасно. Хорошо, что это интервью так и не опубликовали.       — Видимо это и стало одной из причин, почему Тутберидзе не любит давать интервью… — до этого молчавший Глейхенгауз то ли предположил, то ли задал вопрос и отпил из своего стакана.       — Да. Повезло же «Хрустальному». Собралось у них три тренера, которые не сильно-то любят поболтать на камеру. — Сергей Викторович усмехнулся и салютовал стаканом в сторону собеседников и отвел взгляд на экран телефона, который он все это время держал в руке.       Оба тренера повторили жест и немного пригубили горячего напитка. Повисшая пауза была нарушена почти сразу.       — Что ты там все читаешь? — Тутберидзе чуть подалась вперед, чтобы заглянуть в открытую статью на чужом телефоне, но неуклюже задела кофейный столик, и пролила несколько капель виски на поверхность. — Твою…       Смущенно посмотрев на коллег, она уселась обратно и поторопилась убрать пятна своей незграбности.       — Статью, посвященную истории современных Олимпийских игр. — Дудаков задорно улыбнулся над ее неловкостью. — Точнее дочитал, дошел до комментариев…       Даниил, сидевший ближе к Дудакову, заинтересовано глянул на экран.       — Комментарии здесь не самое интересное, — Сергей развернул смартфон в данилину сторону, — автор данной статьи склонен утверждать, что в скором времени в каждом виде спорта определенным странам будут отдавать больше квот, а некоторым государствам, не отличающимся силой в том или ином виде спорта, просто не достанется места. Мол, все должно быть распределено поровну, ибо это и есть главная идея Олимпийских игр, задуманная господином де Кубертеном.       — Опять тема дискриминации? — Глейхенгауз недовольно фыркнул и отпрянул от телефона. — И бедные и несчастные ямайцы не смогут участвовать в соревнованиях по фигурному катанию или по биатлону…       — Зато сто процентов будут сильнее и быстрее в беге, чем европейцы или азиаты, — по-доброму усмехнувшись, Дудаков закончил предложение.       — Спорт полон дискриминаций. Даже чисто на генетическом уровне. — немного задумавшись, Этери сделала большой глоток виски. — Да даже географически определенная страна «предрасположена» к определенному виду спорта. Конечно, это немного преувеличенно. И дело не всегда в генетике. Какому-то определенному государству не нужен тот или иной вид спорта. Наглядно, бейсбол с 2016 года является олимпийской дисциплиной. Мы туда особо не суемся, потому что нам этот вид спорта не интересен. Простая истина.       — Нуууу… — протянул возбужденно Сергей и пролистал пару комментариев, — большинство комментирующих знатоков с тобой не согласятся и закидают тебя возмущенными обвинениями в расизме…       — … Поэтому она и не дает интервью. — Даниил засмеялся и еле успел увернуться от шутливого щипка со стороны Тутберидзе.       — И поэтому тоже! — она с нарочитым негодованием попыталась еще раз его ущипнуть. — А что? Разве я не права? Толерантность, терпимость и идея «все страны мира объединяйтесь» де Кубертена в современных Олимпийских играх звучат прекрасно. И я ничего против этих идей не имею. Все это здорово! Но по факту… Тогда почему господин де Кубертен назвал это мероприятие «Олимпийскими играми», а не «веселыми стартами»? Если все сводится к одному — главное участие.       — Ага! — Сергей еще шире расплылся в улыбке. — Поди скажи это нашим дамам…       … — Или любому другому спортсмену. — Глейхенгауз салютовал своим стаканом в сторону Дудакова.       — Интересно, какие бы места они занимали после такого наставления?       Тутберидзе отрешенно повертела стакан в своих руках и, поднеся его к губам, вдруг передумала и поставила его обратно на стол.       — Потом бы Федерация спросила, а почему это наши спортсменки так плохо выступили на Чемпионате мира? А это тренеры рассказали про идею господина де Кубертена. — Дудаков многозначительно прикоснулся своим стаканом к ее поставленному на стол.       — И полетели бы головы, и сказали бы нам куда засунуть эту идею. — оживленно добавил Даниил.       — Нам бы про «засунуть» сказали и наши дамы.       Сергей Викторович немного приободрился от азарта новой темы и, потушив экран, убрал телефон на стол.       — Игры… — Этери задумчиво протянула это слово, словно пробуя на вкус каждый звук, — на самом деле по-гречески «Олимпийские игры» звучат, как «ОлимпиакИ агОнеэс». Агон — это соревнование по-древнегречески, а не игры. Дух состязательности у европейцев в крови, благодаря Древней Греции, которая, как-никак, является родиной современной европейской культуры. И пусть дальше говорят про «объединение» в виде «главное поучаствовать и показать себя»…       Она вдруг стала серьезной после этих слов. Все это время, пока говорила, она буравила взглядом свой недопитый стакан. Не было никакой жесткости или расизма в ее словах, но если бы сказанное услышали те же комментаторы поддерживающие «идею» французского историка, то они точно бы обвинили тренера, если не в дискриминации, то в ксенофобии.       Взяв в руки свой виски, Тутберидзе продолжила:       — Объединение… Они серьезно? В рамках одного мероприятия? И объединение будет касаться небольшой, в сравнении со всем миром, кучки людей, участвующих в соревнованиях и тех, кто их смотрит? Все? Это лицемерие! У древних греков во время проведения Олимпийских состязаний объявлялось всеобщее перемирие. Никто не смел брать в руки оружия. Потому, что это приравнивалось к богохульству.       После этих слов повисло недолгое молчание, нарушаемое лишь стуком льда об стенки стеклянных сосудов, которые каждый из тренеров в очередной раз опрокинул в себя.       — Знаешь, Этери, у древних греков и с дискриминацией все было на высшем уровне, — Дудаков весело улыбнулся, нарушая тишину, — у них в Олимпийских играх могли участвовать только эллины. Всем остальным варварам запрещалось даже смотреть состязания.       — Ага. И прекрасной половине человечества тоже запрещалось участвовать и присутствовать… — усмехнувшись, добавил Даниил и достал из-под стола бутылку с остатками виски. (2)       Обменявшись добродушными смешками, тренеры стукнулись своими стаканами и продолжили пить. Часы отбили полночь, но сон, видимо, был оставлен на завтра. Сегодня была ночь тихих, уютных разговоров и горячего напитка, расслабляющего пьющих до философского состояния и доверительных улыбок.       Этери сейчас уже и не вспомнит тот момент, когда она покинула своих коллег. Намереваясь хоть немного вздремнуть перед важным днем, она вернулась в свой скромный номер, где обнаружила незваную гостью, мирно спавшую посередине ее кровати. Очевидно, что Женька не смогла уснуть в одном номере со своей основной конкуренткой и, воспользовавшись японской схемой, без проблем пробралась в комнату тренера. Конечно, хитрюга знала, что любимый наставник не прогонит, поэтому с легким сердцем уснула беспечным сном. В номере было темно, свет уличных прожекторов слабо пробивался через неплотно задернутые шторы, но его хватало, чтобы глаза быстро привыкли к полумраку. С минуту понаблюдав за спящей Женькой, Этери направилась в ванную комнату. Умывшись и переодевшись в более удобную одежду, она осторожно пробралась на кровать под одеяло. Старания не разбудить увенчались успехом, — гостья даже не почувствовала нарушительницу своего покоя, которая со снисходительной улыбкой несмело пригладила ее по волосам, а затем робко притянула ее к себе, заключая в объятия.       Понимая, что сразу уснуть не получится, Этери дала волю своим мыслям, которые почти сразу же начали ей нашептывать слова правильности сего момента, что последнюю ночь перед окончательным соревнованием они проводят вместе. Но притом где-то на границе сознания приоткрылась дверь мифологического подсознания, откуда слабо, но довольно явно запел противный голос, требующий оглянуться. Мысленно она попыталась закрыть эту дверь. Но что такое бороться со своим «Я»? Не равно ли это, что обманывать себя? Дверь с шумом в ушах открылась, обнажая все то, о чем думать сейчас точно не хотелось.       «Прекрасна, когда спит? Не так ли? — голос насмешливо промурлыкал, заставляя хозяйку прижать девушку к себе еще сильнее, — подумай заранее над тем, что ты завтра будешь ей говорить, когда она проиграет!»       Этери чуть приподнялась и немного отстранилась, убеждаясь в том, что Женька все так же мирно спит.       «У них равные шансы, — ее ответ был решительным, нежели ее легкие поглаживания по темным волосам, — дальше все зависит только от нее!»       «Ты себя убеждаешь в этом последние полгода! Себя, их, всех вокруг. Но если бы ты была уверена в ее безоговорочной победе, то могла бы спокойно в этом убедить и федерацию, а не готовить два года подушку безопасности».       «Ложь!!! — женщина внутренне сжалась от несправедливости собственных обвинений. — Это все эмоции. У нее тоже должен был быть шанс. Ее единственный шанс. Я не могла сдерживать достойных».       Казалось, это подействовало, и противный голос утих, но только для того, чтобы коварно вернуться обратно: «Достойны обе, но одну из них ты сделала сильнее, а другая за год ослабла. Равные шансы? Оглянись! Это всегда эмоции… Ты всегда выбираешь между чувствами и достижением своих целей… Не обманывай себя… Оглянись… Чаще всего ты делаешь выбор в пользу второго…»       Голос, не переставая повторять требования оглянуться, показывал ей картинки из прошлого. Мелькало все, что косвенно или прямо могло доказать его обвинения. Разобраться, что из этого правда, а что вымысел ее собственного сознания, — было сложно. Раунд был с треском проигран, но поражение было принято с легкостью, оно ее устраивало. Беспокойство, вызванное первыми обвинениями, отступило, на его месте образовалось хмельное согласие, которому не было суждено просуществовать слишком долго, — рядом во сне зашевелилась Евгения, что-то пробормотала и бессознательно прижалась к теплу, чем вызвала предательский укол совести. Женское сердце пропустило удар, тело охватила мелкая дрожь, и Этери в попытке согреться с силой прижала к себе хрупкую фигуру девушки. Она закрыла глаза и попыталась прощупать свое сознание на предмет присутствия этого голоса. Но, видимо, он исчез так же внезапно, как и появился, даруя своей хозяйке покой, который тут же был нарушен вибрацией телефона, оповещающим об смс от дочери.       «Мама…» — пронеслась единственная мысль.       23 февраля 2018 года. Южная Корея. Каннын.       Главный враг каждого спортсмена — он сам. Не слушайте тех, кто говорит иначе! Своих конкурентов спортсмен встречает лишь во время стартов, а вот с самим собой ему приходится бороться каждый день. И проиграть самому себе куда проще, чем своему сопернику. Каждый день атлету приходится бороться с собственной ленью, сомнениями, с огромным спектром желаний и соблазнов, каждый день ему приходиться делать выбор и работать не только над физической составляющей, но и над нервами. Последнее — особенно страшный враг. Он подкрадывается незаметно и, чаще всего, в самый неподходящий момент.       Сегодня Евгении Медведевой казалось, что время тянется бесконечно долго. Произносимые с трибуны имена, музыка и аплодисменты, доносившиеся оттуда же, давно превратились в один долгий шум в ушах. Перед глазами стояла пелена, мысли все куда-то вдруг исчезли, лишь одна картинка в голове проигрывалась словно диафильм раз за разом. Каждый шаг ее Карениной превратился в постоянно повторяемую мантру. А время все растягивалось словно ей в насмешку.       На льду спортивного комплекса заканчивала свою произвольную программу Мирай Нагасу, но эти последние секунды никак не хотели истекать. Отгоняемая в течение всего дня тревожность начала возвращаться, заплетая новый тугой узел в области живота. Хотелось сглотнуть, но во рту пересохло настолько, что казалось, вот-вот язык прилипнет к нёбу. Стараясь унять назойливую тревогу, она переступала с ноги на ногу и крутила сквозь перчатку обруч своего кольца.       «Когда же она закончит эту чертову программу?» — Медведева вернула себе фокус и отвернулась ото льда, посмотрев на появившуюся сбоку Тутберидзе, которая невидящим взглядом уставилась в борт катка и так же теребила единственное кольцо на пальце. Уловив узнавание себя в своем наставнике, Женька отдернула руку и опустила голову, пряча свой взор. В ушах продолжало стучать; глаза то теряли фокус, то возвращали его; несмотря на бешеный сердечный ритм, кровь, казалось, начала застывать тяжелым свинцом. В попытках разогнать ее Евгения начала довольно сильно растирать мочки ушей.       Когда наконец американская фигуристка покинула лед и объявили начало последней разминки, Женя смогла вернуть самообладание. В мир вернулись звуки, четкие краски, а время вдруг ускорилось, даже быстрее, чем надо. Но как только разминка была окончена, все ранее пережитое начало возвращаться обратно. Понимая, что это нормальная реакция организма и, когда потребуется, все вернется на круги своя, Женя продолжила легко разминаться в тренировочном зале. Пелена перед глазами и шум в ушах помогали отвлечься от происходящего вокруг, но тревога вечно подгоняла своего раба, все время заставляя усилить тренировку, чего делать было категорически нельзя.       А время все так же растягивалось. «Словно патока или карамель, или пластилин…» — в голове начали зарождаться беспорядочные мысли, отвлекающиеся на все подряд       «Все-таки черный цвет платья был лучше…»       «А если лед растает под ногами?»       «Она тоже крутит кольцо, когда волнуется…»       «Бразильянка повеселила...»       Мысли одна за другой выстреливали вспышками, вырывая Женю из реальности, что стало спасением от тревоги о времени…       — Ну что? Готова? — ее разбудили слова Тутберидзе, предназначавшиеся для другой.       Этери мельком взглянула на Женьку, подмигнула ей и, придерживая за локоть Алину, потянула к выходу.       — Пойдем! Пора!       И они ушли…

***

      Этери Георгиевна отправила своих коллег ко льду, а сама задержала Алину в коридоре под трибуной. Она оглядела ее с головы до ног.       «Словно молодой Ахилл, идеальный герой без присяги и единой поддержки, идущий за вечной славой», — подумала она, отмечая про себя спокойный, невозмутимый вид Загитовой и ее уверенный взгляд, направленный в сторону трибун.       — Ну что ж! — Этери поймала взор темных глаз. — Сделаешь так, как вчера на тренировке, станешь чемпионкой!       Она чуть отстранилась и, приобняв Алину, повела ее на лед.       А дальше — все словно в тумане. Предельная концентрация, еле выносимое напряжение, нервы… сделали свое дело. Все, что происходило вокруг, было неважным. Тренер не слышала криков и оваций с трибун, не видела окружающих ее людей. Если бы ей приходилось контролировать все процессы организма, поддерживающие жизнь, то возможно она бы тут же и умерла. Наставник была там, на льду вместе с красной балериной, повторяя каждый шаг вместе с ней; доказывая, что идеалы существуют; ставя на место тех, кто смеялся над ее миром.       «И ведь действительно, Ахилл, — любимец Олимпийских богов», — пронеслась мысль, когда произведение Минкуса сменили аплодисменты и крики «браво».       После оценок, которые, несмотря на то, что были самыми высокими, но все же неудовлетворительными для нее, казалось, что сил больше не осталось. От напряжения болело все тело, в ушах стоял звон течения крови в жилах.       «Слава богам», что подопечные выходили на лед с перерывом. Дав себе несколько секунд на передышку, Этери отравилась за Медведевой, ожидавшей ее у выхода из тренировочного зала.       — Мне нравится твой макияж, Жень! — Тутберидзе широко улыбнулась и дотронувшись до девичьих пальцев, направила ее к выходу на лед.       В маленьком, немного темном коридоре под трибунами не было никого, кроме них двоих. Музыка, доносившаяся из зала, то и дело заглушалась менее бурными возгласами и рукоплесканиями, но вряд ли ее слышали две женщины, смотревшие друг на друга.       Этери, постепенно вернувшая хладнокровие, вдруг начала замечать неладное, — перед ней стояла не ее Евгения. Было что-то не так. Женя ошалело смотрела то на тренера, то на лампы на потолке, то себе под ноги и постоянно топталась на месте, что-то бесшумно приговаривая себе под нос. Руки ее были также беспокойны, она их постоянно потирала, то и дело поднося ладошки к губам.       «Перегорела», — тут же дошло до Этери. Она с ужасом глянула за штору, отделявшую их от трибун и подскочила к воспитаннице.       — Боже! Что же с тобой делать?! — Этери с силой схватила Женю за плечи и хорошенько встряхнула.       Но это не помогло, Женька смотрела куда-угодно, только не на своего тренера и постоянно приговаривала:       — Я смогу… Я должна… Это мой долг! Я смогу… Я должна… Я смогу… смогу…       Перед глазами Этери все поплыло, в помещении внезапно стало жарко, руки затряслись, а голос пропал и вовсе. В панике, она снова глянула на черные шторы, понимая, что там на льду заканчивает произвольную программу предпоследняя фигуристка.       — Приди в себя! — то ли ей, то ли себе прошептала Этери и еще сильнее встряхнула Евгению.       Не подействовало. А потом в голову пришла гениальная мысль, мир сузился до одного человека перед ней. А дальше вспышка, погрузившая ее сознание в плотный, густой туман…       Туман рассеялся тогда, когда ее воспитанница уже была на льду. Что-то произошло, и Женька пришла в себя. Ничего из того, что сейчас Этери наблюдала перед собой, не говорило, что этот человек чуть не перегорел. Думать о том, как это произошло, не было ни сил, ни желания.       Перед глазами творилась история. Ее Каренина катала как в последний раз, легко и дерзко, наотмашь, словно только для нее. Словно нет на плечах ответственности, словно нет за спиной отчизны блистающая, отважная, «меднобронная» героиня показывала то, на что способна… (3)       Но! И в этот раз боги отдали свое предпочтение «Ахиллу» и нарекли его истинным героем, покинув защитника «Гектора».