В плену у Терпсихоры

      Гнев, богиня, воспой той, что была покинута всевышними. Направь ее и научи не выдать злобы в пору радости всеобщей…       — Я сделала все, на что я была способна… — сквозь слезы и нервную улыбку проговорила Женя, она с трудом оторвала взор от табло с оценками.       Этери бросила быстрый взгляд в сторону ближайших камер и покосилась на Сергея, молча умоляя его спасти ситуацию.       Туман, отступивший ранее, начал возвращаться, — перед глазами все поплыло, звуки радости и осуждения с трибун превратились в один сплошной гул, закружилась голова. Мир резко сжался до печальных, вопрошающих карих глаз напротив.       — Поздравляю! Теперь у Вас есть олимпийская чемпионка! — фраза врезалась в память и отзывалась эхом вместе с жутким смешком противного голоса с границ сознания.       — Все? — единственное, что она смогла возразить, мысленно благодаря Дудакова за то, что тот закрывал их хотя бы от камер МОКа.       — Да! Все! А Вы сделали все, чтобы Алина победила и в короткой, и в произвольной! — закипающий гнев отодвигал в сторону сокрушение о проигрыше. — Скажите, Вы хоть верили в мою победу? Я сделала все, чтобы…       «Она тебя раскусила. А ты думала иначе? Что ты ей на это скажешь? Сама воспитала проницательность…» — голос не унимался, подтверждая обвинения Евгении.       — Все? Я так не думаю.       Нет. Эти слова не были жалкой попыткой оправдать поражение того, кто уверял, что сделал все. Это было мнение реалиста, который уверен в том, что победа и поражения только в руках того, кто борется. Но верила ли она на тот момент собственным словам?       «Скажи ей. Скажи ей правду. Скажи ей, что ты до последнего надеялась, что она победит. Но между сантиментами и реальным результатом ты выберешь второе! Скажи ей!»       — Этери!       Из полуобморочного состояния ее вывел настоятельный голос Дудакова, который всячески пытался укрыть от любопытных глаз разыгравшуюся сцену.       В отличие от Тутберидзе, Евгения тут же преобразилась, натянув на лицо маску радости и ликования. Она последний раз одарила Этери холодным взором и, коснувшись руки Дудакова, поднялась с места и направилась в сторону вышедшей ко льду Алине.       — Ты как? — прошептал Сергей, попутно поднимая Этери со скамьи.       «Интересно, когда она уйдет?» — шальная мысль пролетела так быстро, что она даже не успела за нее зацепиться.       — Поздравляю вас, коллеги! — Этери вымученно улыбнулась и перевела взгляд на двух обнимающихся воспитаниц. — Мы это сделали!       — С победой, Этери! — Глейхенгауз радостно притянул в объятие двоих тренеров и потрепал каждого по плечу.       Туман продолжал застилать все пространство вокруг нее, поглощая все краски. В ушах стоял оглушающий звон. Перед глазами — пелена и завихрения черных искр. Ноги держали из последних сил. Слава Богу, рядом были Даниил и Сергей, которые незаметно для всех поддерживали ее.       Трибуны не утихали, крики радости, ликования от победы катились по всей арене. Где-то рядом небольшая группа болельщиков, сотрясая триколором, запела «запрещенный» на этих состязаниях родной гимн.       — И пусть не под своим флагом мы доказали всему миру, что нас не сломить! — выкрикнул кто-то совсем близко.       Общий триумф начал рассеивать морок и прояснять картинку. Этери окинула трибуны блуждающим взглядом. И волна наслаждения от болельщиков постепенно проникала внутрь, порождая несмелые трепетные крылья за спиной. Самобичевание, которое появилось от уничтожающих слов Жени, затихло, на его месте появилось если не радость, то так вожделенное удовлетворение.       Впереди — цветочное чествование призеров и чемпиона. Подготовка к нему показалась Тутберидзе уж сильно затянутой. Пока на льду готовили пьедесталы, за бортом под звуки торжества и поздравлений Этери выудила момент, когда Глейхенгауз и Дудаков отвлекут Алину, и выхватила из цепких лап официальных лиц Женьку и притянула ее в крепкое объятие.       — Я люблю тебя! Слышишь? — она очень быстро зашептала и, в попытке подтвердить свои слова, прижала Женю к себе сильнее. — Я бы никогда тебя не предала!       Медведева всхлипнула и спрятала лицо в ее кудрях. Женское сердце сжалось, внизу живота завязался тугой узел. До боли прикусив губу, Этери положила ладонь на женькину голову и прикоснулась в поцелуе к ее виску.       — Даже то, что ты сделала… — Евгения впервые обратилась к ней на «ты», — там, под трибуной перед моим выходом… Мне это не помогло. Что? Что я сделала не так?       С мольбою она посмотрела в изумленные глаза Тутберидзе.       — Жень? — словно прощупывая почву под ногами, Тутберидзе встревоженно вопрошала ее. — Ты о чем? Что произошло?       Внезапно Медведева изменилась в лице. Девичьи глаза потемнели, — ускользающие осознание сменилось испугом и искрами гнева. Мир в который раз за сегодня начал сужаться, покрывая все пространство мглой. Звуки из помещения на долю секунды исчезли, очередная вспышка перенесла Этери во времени чуть вперед, — на пьедестале получали свои заслуженные поздравления призеры и чемпион Олимпийских игр. Где-то под потолком над ареной, окрашенной сейчас в краски запрещенного флага, развивалось одинокое белое полотно с пятью кольцами.

***

      Стоит ли говорить, что следующие несколько дней проходили для Тутберидзе в том же тумане, что накрыл ее еще в ледовом дворце Кёнпхо? Бесконечные интервью, ненавистные официальные лица, звонки со всех концов света, поздравления… Сейчас эти дни она вспоминает с трудом. Единственное, что ей врезалось в память навсегда, — это сдержанное ликование в глазах чемпионки и наигранная радость на лице серебряного призера. Под покровом собственных переживаний, она могла себе представить, какого сейчас им двоим.       Одна, совсем еще ребенок, до конца не могла осознать значимость своей победы и понятия не имела, что ждет ее впереди. Внезапно на голову вместе с котиносом опустилась непосильная ноша в виде огромной ответственности и ужаса осуждения общества. (1) Казалось бы, с завоеванием золотой медали вся ненависть, непонимание и грязь должны были если не окончательно иссякнуть, так утихнуть… Но! Порой мы забываем насколько жестокой может быть натура фанатика.       Другая, в один миг утерявшая наивность молодая женщина, опустошенная и выжитая, плохо скрывая негодование и гнев, вопрошает ее об одном: «За что?» Вдруг совсем на мгновение она поверила в божественное вмешательство и проведение. Но это слишком сложный ответ на внутренние вопросы. Куда легче было принять осознание предательства от того, кто, казалось бы, любит.       Стойко стерпев все официальные и неофициальные послеолимпийские процессы и церемонии, вся команда «Хрустального» наконец была предоставлена самим себе.       — Может быть, ты хотя бы спустишься вниз отпраздновать с нами?       Этери стояла в дверях одного из номеров, которые сняла федерация в отеле Пхенчхана для некоторых членов сборной. (2)       — Думаю, это будет излишним, — Женька с мокрыми волосами переминалась с ноги на ногу, нервно поглядывая куда-то мимо собеседницы, — не хочу портить праздник своим кислым выражением лица.       — Жень… Прошу тебя… — впервые в голосе Этери прозвучали нотки мольбы.       — Я не хочу, Этери Георгиевна. Я устала. Правда. — Евгения смягчилась, но продолжала стоять на своем. — Скажите всем, что я недомогаю и передайте им мои извинения.       Тутберидзе смерила ее пристальным взглядом и, сменив тон, ответила:       — Мы не закончили! Перестань придумывать небылицы! Приводи себя в порядок и спускайся!       Не дождавшись ответа, она развернулась и ушла с полным пониманием того, что сегодня произойдет уникальный случай, — ее любимая воспитанница впервые ослушается требования тренера. В подтверждении ее слов дверь позади громко хлопнула.       Забежав в свой номер, чтобы захватить коробку, набитую звенящими дарами данайцев, Тутберидзе спустилась в холл, где у самой дальней стены под сенью экзотических деревьев, растущих из огромных горшков, сидели трое человек.       — Мы заждались! Говорила же в семь собираемся! — Дудаков тут же поднялся с места, чтобы помочь с коробкой.       — Давно пора привыкнуть к моим вечным опозданиям.       Этери осмотрела столик, заприметив несколько стеклянных бокалов и легкие закуски, удивленно продолжила:       — А это откуда?       — Кухня отеля щедро одарила нас с наказанием вернуть бокалы в обязательном порядке. — Глейхенгауз оценил содержимое коробки и перевел изумленный взгляд на собеседницу. — Тот же вопрос. А это откуда?       Насчитав семь бутылок вина и шампанского, он достал парочку и постарался прочитать этикетки:       — Ни слова на русском или английском. Что это, Этери? Откуда?       — Друг из Греции передал через лыжников, — тренер хитро улыбнулась и подмигнула молчащей Алине, которая с интересом переводила взгляд с коробки на своего наставника, — начнем вот с этой.       Тутберидзе взяла из рук Даниила одну из бутылок и повертела ее в руках с целью убедиться, что это то самое вино, с которого она хотела начать.       — Почему именно это? — спросил Сергей, осторожно забирая у нее бутылку.       Чудесным образом в его руках образовался и нарзанник.       — Потому что это Лимньо. — Тутберидзе многозначительно посмотрела на Алину. — Назовем его скромно — «вино победителей». (3) Конечно, это не более, чем догадки, но сама история мне нравится…       Этери отвлеклась, давая возможность коллеге разлить насыщенно бордовый напиток по бокалам.       — Так, что за история? — тихо спросила Алина.       Она с неуверенностью взяла в руку свой бокал, заботливо отодвинув немного в сторону две медали.       — Это один из самых древних греческих сортов винограда. — Этери проводила взглядом награды, — его упоминал Аристотель, в древности его использовали не только как алкогольный напиток, но и как основу для лекарственных средств. И скорее всего, сам Филипп Второй, олимпийский чемпион в бегах на колесницах, пил вино этого сорта во время празднования своей победы.       Этери придвинула свой бокал поближе к себе и, посмотрев на каждого из собеседников, добавила:       — А сегодня этим же вином, мы будем праздновать твою победу, Алин!       Она подняла сосуд, следом за ней это сделали Даниил и Сергей.       — За победу! — разом произнесли все тост.       Над столом раздался звон бокалов.       Отпив немного вина, Алина перевела взгляд в сторону ресепшн и задала мучавший ее вопрос:       — А Женя? Она присоединится к нам?       Тутберидзе посмотрела сначала на Дудакова, потом на Глейхенгауза, мысленно умоляя их помочь ей увести беседу в другую сторону, но затем ответила жениными же словами:       — Евгения просила извиниться. Она себя нехорошо чувствует и решила лечь пораньше.       Слова прозвучали неуверенно, и Алина все поняла. Она поставила свой бокал на стол и с грустью посмотрела на медали, сцепленные одной лентой.       Тренеры многозначительно переглянулись в поисках правильных слов и поддержки.       — Алина, несмотря на возраст и на то, что ты спортсменка, сегодня тебе можно выпить чуть больше, чем один глоток, — спасать ситуацию решил Глейхенгауз. Он пересел на софу к Алине и придвинулся ближе, попутно приобняв ее.       — Но… — начала было Загитова и передумала, уставившись на свои руки.       Этери отпила вина и думала приободрить ее, но не успела, так как Алина все-таки заговорила:       — Мне было бы достаточно серебра! — она мельком посмотрела в ошарашенные глаза своих тренеров и, опустив взгляд, продолжила. — Я знаю, звучит ужасно. Не по-спортивному. Не в духе воспитанниц «Хрустального». Но под общим давлением, я до конца не верила, что на моей шее будет золото. Возможно, это звучит особенно не патриотично.       Повисло молчание. Даниил, все это время державший Алину за руку, то и дело оглядывался на Тутберидзе. Дудаков бесшумно и незаметно подливал всем вина. А на лице Этери не возможно было что-либо прочесть. Она крутила в руке бокал, наклоняя его в разные стороны. Вино, омывающее стенки сосуда, покрывало их густыми пурпурными слезами, которые неспешно стекали, оставляя за собой еле заметный след. Туиберидзе наклонила еще пару раз бокал и немного пригубила, затем сделала глубокий вдох и, посмотрев на каждого из присутствующих, тихо молвила:       — Патриотизм… Об этом мы еще не говорили. Но видимо настало время, — она осмотрелась и понизила немного голос, — Алина! Что патриотично, а что нет… Это немного философский вопрос. За то время, что ты занимаешься спортом и общаешься с разными официальными лицами, у тебя могло сложиться не совсем подходящие мнение об этом нравственном, но все же политическом принципе.       Загитова подняла глаза на Этери и немного придвинулась ближе. Даниил, отпил вина, взял со стола недопитый бокал Алины, вложил ей в руки и чуть отодвинулся, переводя взгляд на Тутберидзе.       — Кто такой патриот? — Этери кивком дала понять Дудакову, чтобы он подлил еще, и продолжила. — Из-за некоторых элементов, которые тебя окружают, Алина, создается впечатление, что это тот гражданин нашей необъятной, который поддерживает официальную власть во всем, ругает Америку и другие Западные страны и их ценности, обязательно носит «Bosco» и кичится размерами своей страны и победой в Великой Отечественной войне. У таких элементов часто на импортном автомобиле есть наклейка «Смогли в сорок пятом, можем повторить». Конечно, они же понятия не имеют, что такое война и каковы ее ужасы. Вот так выглядит сегодня среднестатистический патриот нашего государства. И это они навязывают нам, что мы должны защищать интересы страны на спортивных состязаниях словно на войне.       — Жаль, так нельзя выразиться с официального канала… — Дудаков усмехнулся и одним глотком отпил добрую половину бокала.       — Некоторые из них умеют красиво выражаться и занимают высокие должности, — Этери Георгиевна продолжала ровным голосом и неотрывно смотрела в обалделые глаза Алины, — и порой кажется они говорят умные вещи. Но! По мне патриотизм выражается не в этом… Патриот… Красивое слово. Ирония, но даже оно не русское. «Патрида» — это «родина» с греческого, «отчизна». И когда древний грек говорил это слово, он чаще всего имел в виду не государство, а маленькую точку на карте. (4) Деревню, где он родился. Эти воспоминания вызывали у человека печальную радость, когда он был далеко, а возвращение обратно отзывалось приятной дрожью в теле… Алина, большинство из тех, кто кричит «Россия вперед» и подгоняет тебя, до конца не владеют родным языком, почти ничего не знают об историко-культурном наследии своей страны, и уж точно не стремятся сохранить его, учитывая как они обходятся с тем местом, где живут… (5)       Казалось, Тутберидзе продолжит свой монолог, но она затихла, уставившись пристальным взглядом на отодвинутые в сторону медали.       — Этери Георгиевна имеет в виду, что любить Родину можно без любви к государству и громких лозунгов. А готовность к подвигам ради нее не всегда значит рвать на себе волосы и бросаться на амбразуру. — перевел Сергей Викторович и ласково улыбнулся.       — Но лучше вот так никому не говорить. — молчавший до этого Даниил Маркович с грустью подытожил. — Иначе, какой ты «патриот»?!       Он усмехнулся, осознавая порочную закольцованность, после чего над столом снова воцарилась тишина. Каждый из присутствующих был в своих мыслях. Не так Этери планировала праздновать победу, совсем не так, поэтому, чтобы не дать шепоту с границ сознания снова взять контроль над ней, она поспешила нарушить молчание:       — Ну не будем грустить! Сейчас нет никаких причин для печали.       Глейхенгауз и Дудаков были согласны, поэтому, приободрившись, улыбнулись и подняли свои бокалы для очередного тоста, но Алина продолжала витать в своих мыслях, уставившись пустующим взглядом в пол.       — Алина! Посмотри на меня! — позвала ее Этери.       Когда Загитова подняла глаза, Тутберидзе продолжила:       — Ты заслужила эту золотую медаль! Ты была сильнейшей. Ты честным путем завоевала верхнюю ступень пьедестала. Эта медаль твоя! Не сомневайся в этом. Неси ее с гордостью.       — Прекрасный тост! Выпьем за это! — Сергей весело подмигнул Алине, побуждая ее поднять бокал.       Что нужно, чтобы отпраздновать главную победу спортсмена? Оказывается, немного: холл простенького отеля на чужбине; терпкого вина и шампанского, рождающие хмель; узкий круг близких людей, создающих уютную атмосферу. Это был рубеж. Позади — Олимпиада с ее интригами и скандалами, тернии, оставленные силы и нервы. Впереди — Чемпионат Мира, для которого почти не осталось крепости и терпения, а дальше — пропасть неизвестности. Но думать об этом в тот момент было запрещено. Четыре человека дали себе возможность передохнуть и насладиться моментом торжества и гордости. То и дело холл гостиницы заполнялся веселым смехом и звоном бокалов. В комфортной обстановке тренеры и спортсменка вспоминали только приятные и забавные моменты недалекого прошлого. Было хорошо, и заканчивать этот вечер никому не хотелось, как и впускать кого-то в этот уютный круг. Поэтому поначалу все немного насторожились, когда к столу подошел администратор с ресепшн. Но у него не было цели нарушить веселую беседу постояльцев, он пришел справиться, нужно ли еще чего гостям из кухни, так как скоро она закроется. Получив отрицательный ответ, он хотел было уйти, как его внимание привлекли две олимпийские медали, покоившиеся рядом с молодой девушкой. Не сдержавшись, он удивленно показал на них пальцем и с изумлением посмотрел на их хозяйку:       — Это… Это ты? Это твои медали? Как?       Вряд ли он ждал какого-то вразумительного ответа на его ошеломительно риторический вопрос. Извинившись за свою бестактность, кореец низко поклонился и, не скрывая своего восхищения, выразил мнение о том, что сами Боги Олимпа выбрали ее своей героиней и решили за что-то вознаградить.       Кореец, сам того не зная, явил взгляды многих тренеров. «Если там, наверху, сказали «да», то тут никто не скажет «нет». Заставив задуматься об этом одну из празднующих, администратор еще раз учтиво поклонился и ушел.       «А может там, наверху, и вправду видят все, — пока коллеги и Алина весело обсуждали случившееся, Этери задумчиво переводила взгляд с медалей на свой бокал и обратно, — видят твою работу, твои цели; понимают твои затраченные силы, твое упорство; осознают, что и человек ты неплохой, никому не желаешь зла, и за все это вознаграждают тебя если не желаемым, так возможностью желаемого и более легким путем». Этери с мягкой улыбкой посмотрела на Алину с раскрасневшимися от вина щечками и огоньком в глазах. Она через смешок рассказывала о том, что после результатов забыла даже русский язык, а у нее какой-то журналист спросил о ее познаниях в корейском или японском языках. По-доброму и снисходительно ухмыльнувшись, Этери снова погрузилась в свои думы: «…тогда что не так сделала Женька? Где же она нагрешила? А я? Мне то все это за что? Что мы сделали не так?»       Когда все дары греческой земли были выпиты, а празднование закончилось и все разошлись по номерам, эти вопросы, в конце концов, привели главного тренера «Хрустального» к чужому номеру. В коридоре было пусто и тихо. Этери в нерешительности застыла у закрытой двери. Свет от ламп, реагирующий на движения, предупредительно замигал и через пару секунд потух, погрузив пространство и ее в темноту. Невзирая на то, что у нее имелся ключ от этого номер, она подняла руку, чтобы постучать, но в сантиметре от двери кулак вдруг остановился. Зависнув в таком виде, Тутберидзе расслабила пальцы руки и рассеянно уставилась в дверь. В результате, мысленные потуги, о том, как поступить, были нарушены вибрированием телефона. На экране высветилось имя дочери, которая прислала смс с просьбой быстрее возвращаться домой.