В плену у Терпсихоры

      Вернувшись в номер, Этери впервые за две недели смогла наконец нормально пообщаться с дочерью. Парадокс, но для человека, который всеми фибрами души ненавидел эпистолярный способ общения, Тутберидзе ради своего ребенка прекрасно освоила навык быстрого набора текста одним пальцем. Если для чада — это было спасением, то для матери поначалу — мукой. В принципе, как и сейчас. В течение всей Олимпиады каждое новое сообщение от Дианы вызывало огромный спектр эмоций. Письма дочери грели душу, но в тот же момент от каждого нового оповещения начинало сосать под ложечкой.       Убедившись в том, что дома более-менее все нормально и ничего не меняется ни в положительную, ни в отрицательную сторону, Этери пообещала дочери свое скорое возвращение и попрощалась до следующей связи.       Уставшая и выжатая до последней эмоциональной капли она без сил рухнула в кресло у окна и с глухим стоном уронила голову в сухие ладони. Протерев с силой глаза, Этери схватила себя за волосы и, немного сгорбившись, уперлась локтями в колени. Постепенное расслабление начало аукаться немой болью в мышцах. Хотелось принять горизонтальное положение, но не было никаких резервов, чтобы просто двигаться. Что уж говорить о том, чтобы принять душ и переодеться. Руки, поддерживающие голову, словно приклеились к коленям, ровное дыхание начало закрывать налитые свинцом веки, тишина в комнате была настолько мягкой, что неудобное кресло в миг заменило кровать.       Возможно, Этери так бы и уснула, если бы не настойчивый стук в дверь. Опомнишься и отряхнувшийся от полудремы, она обвела номер затуманенным взглядом и напрягла слух.       — Может почудилось?       Очередной стук развеял все сомнения.       — Минуту!       Со скрипом поднявшись с кресла, Тутберидзе кинула оценивающий взгляд в зеркало и поспешила открыть дверь. С другой стороны с совершенно каменным лицом стояла Женька. Она без разрешения войти нырнула в номер.       — Ну, заходи. — все, что успела вымолвить Этери и усмехнулась бестактности своей воспитанницы.       Пропустив мимо ушей ухмылку наставника, Евгения уселась на кровать.       — У Вас что-нибудь осталось от празднования? — спросила она и оглядела номер.       Этери отрицательно покачала головой и подошла к мини-бару, который, к счастью, был заполнен. Внутри обнаружилась маленькая бутылочка шампанского, ее она и достала.       — Это все, чем могу тебя сейчас угостить. — Тутберидзе быстрым движением откупорила бутылку и протянула непрошенной гостье.       — Спасибо. — Женька тихо поблагодарила и сделала небольшой глоток, внимательно наблюдая за каждым движением хозяйки номера, которая устало опустилась в кресло прям напротив нее.       Расслабленно раскинувшись и скрестив руки, Этери подперла щеку ладошкой и сосредоточенно уставилась на Медведеву. Женька сделала еще один глоток и, опустив бутылку, хотела было заговорить, но не успела, так как первой начала Этери:       — Жень! А ты знаешь какой-нибудь стих наизусть?       Вместо ответа Евгения несмело кивнула.       — Расскажи…       Отпив еще немного из горла, Женя воззрилась в пустые глаза Этери и ровным голосом начала выуживать из памяти слова французского поэта:       — «Из ржавой ванны, как из гроба жестяного,       Неторопливо появляется сперва       Вся напомаженная густо и ни слова       Не говорящая дурная голова…-       Ледяной голос, прямой немигающий взгляд и первые слова неизвестного стихотворения заставили Этери вздрогнуть и одарить рассказчика сосредоточенным вниманием.       — …И шея жирная за нею вслед, лопатки       Торчащие, затем короткая спина,       Ввысь устремившаяся бедер крутизна       И сало, чьи пласты образовали складки…-       Следом за броскими, словно выплюнутыми, фразами воображение начало рисовать темное страшное помещение со ржавой ванной и с образом кривой нечеловеческой фигуры.       — …Чуть красноват хребет. Ужасную печать       На всем увидишь ты; начнешь и замечать       То, что под лупою лишь видеть можно ясно-       Этери брезгливо скривилась, но не смогла отвести взора от неподвижного лица.       — …«Венера» выколото тушью на крестце…       Все тело движется, являя круп в конце,       Где язва ануса чудовищно прекрасна». (1)       Закончив, Евгения сделала еще один глоток, поставила бутылку на пол и выжидающе посмотрела на Тутберидзе.       — Женя… — Этери сглотнула и в удивлении подняла брови, — Боже! Что это?       — Это… — Медведева чуть сместилась и села на самый край кровати, — это поэт, который рано начал писать и рано закончил, просто потому что он больше не мог. Видимо, недолог век не только у фигуристки.       — Ужасно… — Тутберидзе скривилась и потерла переносицу в попытке изгнать из головы образы, навеянные столь неожиданной лирикой.       — Ужасно? — прошипела Женя и подалась вперед, вся ее поза напоминала кошку, готовящуюся к прыжку. — Что, Этери Георгиевна, некрасиво для Вас? Недостаточно идеально?       Последние слова были выплюнуты. Этери, чувствуя нарастающее напряжение, исподлобья и с осторожностью глянула на собеседницу. Женя была словно натянутая струна с недобро сжатыми губами, между бровей пролегла глубокая складка, она часто дышала и неотрывно смотрела на нее. Попытка что-то сказать была прервана резким подъемом Жени с кровати и взмахом руки. Она на мгновение отвела взгляд в сторону, сжала кулаки и снова уставилась на Этери.       — Жень… — прибавив стали в голосе, Тутберидзе отчеканила каждое слово, — я не хочу сейчас что-либо обсуждать, и…       Договорить у нее не вышло. Евгения как-то неестественно дернулась и в крике подалась вперед:       — Не хочешь?! Я устала тебя жалеть. Не хочешь?! Можешь не говорить! Слушай! — лицо ее налилось краской, глаза сверкали гневом. — Тебе стих не понравился? А что не так? Что не так? Это некрасиво… Да?! А это красиво?       Медведева резко подняла на себе футболку, оголяя тело. Там и тут, на ребрах и под грудью виднелись ссадины и синяки, она развернулась спиной. На нескольких позвонках тоже были гематомы, указывающие места, на которые фигуристка падала во время тренировок. Повернувшись обратно лицом, она опустила футболку и, криво ухмыльнувшись и не убавляя голоса, кричала:       — Это же я! Я такая же!       Ее всю трясло, руки не находили себе места и беспорядочно хватались за воздух, на лбу вздулась вена, а глаза стали настолько темными, что зрачки расстворились в цвете радужки. Такой Этери никогда не видела ее. В изумлении Тутберидзе то и дело открывала и закрывала рот и с легким испугом наблюдала за происходящим.       — Это я… Это мы на камеру красивые, улыбающиеся, легкие пушинки… А за всем этим вот это! Вот как на самом деле выглядят твои идеалы, Этери!       Евгения то понижала голос, хватая воздух ртом, то снова повышала, срываясь в хрипоту:       — Идеалы… — ее перекосило на этом слове, — одиннадцать лет, Этери! Одиннадцать лет я шла за тобой, не задавая вопросов, не сомневаясь, веря в твои идеалы!       Гнев сорвался в неконтролируемую ярость:       — Я не сошла с пути! Я делала все так, как ты мне говорила! Где же результат? Где апогей твоих идеалов? Где моя, блядь, медаль?!       Лицо исказила гримаса боли. Евгения резко замолчала, а от стен и стеклянных поверхностей отскочил оглушающий звон.       — Ты же только так видишь мир! — ярость иссякла, на ее месте появилась злая грусть, Женька заговорила тихо, уставившись в свое отражение в зеркале. — Только так. Для тебя существуют стремящиеся к идеалу, убивающие ради этого себя в хлам и ленивые бездари. Что ж? Теперь и я для тебя недостаточно хороша с серебряной медалью?!       Евгения на мгновение замолчала, с отвращением отвернулась от зеркала и еле слышно прошептала:       — Все это было не только ради себя, я это делала ради тебя…       Женское сердце не выдержало. Опомнившись, Тутберидзе резко встала с кресла и протянула руки к Жене.       — Нет! — рявкнула Евгения и отскочила. — Не прикасайся ко мне!       Этери безвольно опустила руки и в ужасе остановилась у кровати, ноги словно вросли в пол.       — Не трогай! — Медведева замотала головой и, цепляясь за иссякающую злость, быстро заговорила. — В погоне за твоими идеалами, которые стали и моими, я потеряла себя. Ну! Посмотри на меня! Кем я стала? Я уже тебе не интересна, потому что по твоему мнению сошла с дистанции, я в твоем мире не идеал. Я сама себе противна… Я до сих пор верю во всю эту чушь! Но я понимаю, что идеалов не существует. Ты стремишься за ними, а они все дальше и дальше. И мир не делится на черное и белое, Этери! Между твоими ускользающими идеалами и «бездарями» есть еще много других прекрасных вещей.       И злость себя исчерпала. Пошатнувшись, Женя села на край кровати, уставившись немигающим взглядом в пол. Лицо ее расслабилось, побелело, исчезла и складка между бровей. По щекам скатились две слезинки.       — Стих тебе не понравился. Ужасен для тебя. Но, ведь, для кого-то он прекрасен, — несмотря на неконтролируемые слезы, слова были ровными и безэмоциональными, — идеалов нет, Этери Георгиевна!       Женя снова замолчала. Силы начали покидать ее. Она опустила лицо в руки, уперевшись локтями в колени и, не давая возможности собеседнице что-либо возразить, еще тише продолжила:       — Я знаю, о чем ты думаешь! Не строй из себя святую! Где ты была, когда нужна была поддержка той, кого ты готовила к золотой медали? Я тебе ничего не сказала тогда, хоть и злилась. Но я, ведь, понимала, что так правильно. А сегодня? Где ты сегодня была, когда нужна была мне?!       Этери больше не могла выдержать. У самой внутри все переворачивалось. Самое удивительное, что ее собственный голос совести молчал. Внезапная звенящая пустота снедала. Отмерев, она сделала проверочный шаг по направлению к Женьке, — та никак не отреагировала. Этери опустилась на колени перед ней и попыталась мягко оторвать ее руки от лица, вынуждая посмотреть на нее.       Встретившись с сочувственным взглядом, Евгения фыркнула, тут же поднялась с чужой кровати и почти перешагнула через Тутберидзе.       — Ты даже не услышала меня! Боже! — закипающий гнев заставил остановиться перед уходом и выкрикнуть последние слова. — Вечно строишь из себя стойкую, смелую, твердо стоящую на двух ногах спокойную святошу. А на самом деле, ты трусливая сука!       — Медведева! — Этери предупредительно закричала в ответ.       Но кому? Дверь со звоном закрылась! Закрылась надолго. Она ушла. Этери до последнего не могла поверить в то, что ее самая преданная воспитанница сможет уйти. Уйти и даже не попрощаться.