Бремя Эсканоров

      Золотые, багровые, оранжевые листья устилали парк. Дул ледяной, почти зимний ветер, бросая в лица прохожих снежную крошку. От него не было спасения; хоть кутайся, хоть не кутайся в шарф – ветер всё равно колол щёки и нос. Ломая ледок на лужах, дочь Рэйчел бежала сломя голову. Напрасно – можно убежать от чего угодно, но только не от памяти. Памяти об обидных словах: ты пошла в свою мать – такая же витающая в облаках, воображающая о себе невесть что, задирающая нос и отталкивающая людей.       Воображающая о себе невесть что??? Она не воображает, она действительно такой является – людишкам не понять. А её мать теперь мертва… Мертва! Как бабушка посмела сказать такое?!       Смахнув злые слёзы, девочка нырнула в дыру в заборе, оказавшись на территории городского кладбища.       Народу не было. Наверное, в такую погоду никто не хочет навещать покоящихся здесь близких. Кроме «задирающей нос» девки.       Они не должны были жить здесь, на Земле. Мать не заслужила того, что с ней случилось.       Девочка добрела до знакомого памятника, который привередливо выбирала целый час, смахнула налипший смех с выбитого на мраморе имени: Рэйчел Кроссник. Опустилась на колени.       - Что мне делать, мама? Чем дольше я тут живу, тем сильнее ощущаю, что мне тут не место. Знала бы!.. Нет. Ты знала. Лучше меня знала, мама.       От памятника и земли веяло холодом; холодны были искусственные иглы венка. И мамины кости глубоко под землёй тоже были холодными.       Зато была горяча кровь на руках дочери, когда… Когда…       Девочка взвыла, вспугнув собравшихся на ограде ворон. Потому что если бы она не закричала, то остановилось бы сердце.       Не так всё должно было кончится. Мама не заслужила. Хорошая, ласковая, мечтательная мама, готовая защитить от любой беды. Она могла жить в роскоши и, самое главное – в безопасности, если бы ей разрешили.       - Он знал… Мой отец… Что здесь тебе грозит беда…       Девочка снова закричала, пытаясь выплеснуть боль. Напрасно. Она лишь сильнее раздирала грудь. Но, занятая своей бедой, девочка не заметила, что памятник начал слегка шататься, а мрамор с краю пошёл трещинами.       Это было как удар по голове: на тебя смотрят, детка, обернись, вдруг там враг?       Но едва ли враг - худенькая девочка с короткими рыжими волосами и ярко-голубыми глазами.       - Тебе нехорошо?       Очень хотелось нагрубить. Очень. Но это несправедливо к ровеснице, в чьих глазах читалось сочувствие.       - Уже лучше. Правда. Ты здесь одна?       Рыженькая улыбнулась.       - Я? Нет. Просто родители остались у могилы дедушки, а я решила прогуляться. Мои родители во-он там! Далеко. Это ты одна. Не страшно?       - Есть вещи хуже страха.       - Ну… Наверное. Как тебя зовут? – и рыженькая протянула руку.       - Нерисса. Но можешь звать меня просто Нери.       - Такое взрослое имя, - девочка улыбнулась. – А меня зовут Кэссиди.       - Тебе нехорошо?       Очень хотелось нагрубить. Очень. Но это было бы несправедливо к ровеснице, в чьих глазах читалось сочувствие.       - Уже лучше. Правда. Ты здесь одна?       Рыженькая улыбнулась.       - Я? Нет. Просто родители остались у могилы дедушки, а я решила прогуляться. Мои родители во-он там! Далеко. Это ты одна. Не страшно?       - Есть вещи хуже страха.       - Ну… Наверное. Как тебя зовут? – и рыженькая протянула руку.       - Нерисса. Но можешь звать меня просто Нери.       - Такое взрослое имя, - девочка улыбнулась. – А меня зовут Кэссиди.       Их пальцы соприкоснулись, и по телу Нериссы пронёсся электрический разряд. Запахло рекой, водорослями. А потом взору девочки предстал белоснежный замок, висящий над пустотой: колонны, резные перила, белые и голубые флаги на воздушных башенках. Нерисса в испуге охнула. Видение исчезло. Но сразу же налетело второе: чёрно-зелёная бабочка, размером с обе её ладони, села на цветок – кроваво-алую розу, и роза раскрыла лепестки, принимая в себя бабочку, будто росянка. И вот трепещут крылья, и с каждым мгновением всё медленнее, медленнее и медленнее… Когда же они застыли, розовые стебли начали расти, темнеть; шипы превратились в жала.       Нерисса отпустила пальцы Кэссиди.       Чёрные волосы и зелёные глаза… Ещё в детском саду Нерисса рисовала себя в виде чёрно-зелёной бабочки.       - Что с тобой? – взволнованно спросила Кэссиди, хватая её за плечи.       Нерисса взяла себя в руки. Ещё не хватало, чтобы новая знакомая посчитала её ненормальной.       - Извини. Да, я не в себе. Сегодня годовщина смерти мамы…       - А что… Ой, извини. Не моё дело.       Нерисса взяла её за руку. Кэссиди успела заслужить с её стороны необъяснимую симпатию. Хотя и приправленную опасением и отторжением. Странно это всё…       - Если вон те женщина и мужчина – твои родители, то они идут сюда. Где ты живёшь?       Кэссиди с готовностью ответила, и Нерисса просияла: она жила очень недалеко. Тем не менее Нерисса достала из заднего кармана юбки огрызок карандаша и потрёпанный блокнот, в который записывала важные вещи. Наскоро нацарапав адрес Кэссиди, Нерисса спросила:       - Я могу приходить к твоему дому после школы?       Кэссиди улыбнулась.       - Конечно. Буду ждать. И не плачь ты так. Жизнь продолжается. Мне тоже было плохо без дедушки – он умер год назад. Теперь же легче.       - Спасибо за поддержку.       Кэссиди заговорщицки подмигнула и протянула руку:       - Давай. Серьёзно, по-мужски.       Нерисса едва не расхохоталась, но пожала руку новой подруги.       Ничего. Ни грома, ни молний, ни замков, ни хищных роз.       Кэссиди поспешила к родителям, а Нерисса осталась в наступающей тьме.       Ненадолго.       Спустя минуту Кэссиди бежала обратно.       - Иди с нами! – кричала она. – Мы тебя проводим! Нехорошо оставаться почти ночью!

***

      Тем ближе Нерисса подходила к ненавистному дому, тем сильнее болела голова. А от мыслей, какими словами её будут распекать, девочку вовсе тошнило.       Бабушка ждала у калитки, нахмурив брови и скрестив руки на груди.       Ноги Нериссы налились свинцом. В душе вспыхнула ненависть маленького забитого зверька. Понятно почему, думала она, мать терпела своего первого мужчину столько лет. Потому что по-другому едва ли выйдет, если твоя мать Джина Уинтервуд, для которой вера – бумажные листы, а близкие люди лишь тогда дороги, когда подчиняются от и до.       - Ну? Какое на сей раз ты придумаешь оправдание, юная леди?       Скрипучий голос бабушки резанул по ушам.       - Я была на кладбище. Навещала могилу мамы, - сквозь зубы ответила Нерисса, прожигая родственницу взглядом.       Бабушка не устыдилась.       - И это оправдание?! Юным леди не положено гулять после заката. Марш в дом!!!       Там Нериссу встретила младшая бабушкина сестра – сухонькая, тихая, с овечьим взглядом пожилая женщина, с мешками под глазами и дрожащими тонкими губами.       - Глупая ты. Знаешь ведь свою бабушку.       Хуже ярости была для Нериссы жалость.       - С радостью бы не знала. Оставьте меня в покое…       Из-за угла вынырнула миссис Уинтервуд.       - Видишь? – взвизгнула она. – Твоя любимица – нахалка, каких поискать! Нет, нет, нет, не смей её защищать!       - Но Джина… Девочка потеряла мать! Твою дочь, между прочим, а ты так…       Миссис Уинтервуд упёрла руки в боки.       - Что одна, что другая, что третья! Вы втроём из одного теста. Смерть – неотъемлемая часть жизни. Господь призвал мою дочь к себе, так что тут сделаешь? Уж точно не выход – девчонке ходить по тёмным улицам, будто, Господи прости, она желает стать проституткой!       Нерисса затряслась. Не сумев сдержать ярость, девочка закричала:       - Мою мать призвал к себе не какой-то там бог! А муж, которого ТЫ ей выбрала. Ты, старая, мерзкая, гнилая… Я вижу здесь одну проститутку – тебя!       Миссис Уинтервуд подскочила к ней и вцепилась в волосы.       - Дрянь! Я растила твою мать, теперь ращу тебя, и что я слышу!?       Не выдержав напора, девочка упала на пол, а бабушка продолжила награждать её тумаками под визг своей сестры.       - Не трогай мои волосы! – крикнула Нерисса, сумев вырваться.       - Ты сейчас же идёшь спать… Три дня голодовки, юная леди. А потом ты встанешь на колени и будешь просить меня о прощении.       Нерисса буркнула:       - Не собираюсь…       Бабушка недобро сощурилась.       - Нет, ты попросишь. Попросишь, иначе я превращу твою жизнь…       Нерисса перебила её:       - В Ад, ты хочешь сказать? Я уже там, миссис Уинтервуд.       И помчалась в свою комнату, не дожидаясь ответа

***

      Чёрно-зелёная бабочка погибала в роковых объятиях алой розы.       Озверевший от ярости мужчина полосовал ножом кричащую женщину.       Десятилетняя девочка зажимала разбитый нос, и по пальцам обильно текла кровь.       - Я уже в Аду, - шёпотом повторила Нерисса, сидя на кровати и глядя в окно. – Мама, почему ты умерла? Отец, как ты мог так поступить? Если любил её?.. А любил ли?       Что ты сама знаешь о любви в двенадцать лет? Кроме материнской: она полагается каждому; в ней нет ничего удивительного. А та, иная любовь…       Зато теперь Нерисса многое знала о ненависти. Девочка ненавидела бабушку, отца, бывшего мужа мамы и весь этот мир, лишённый и капли чудес. С какой бы радостью она перенеслась бы в другое место! Где заливные луга, покрытые изумрудной зеленью. Леса, реки и водопады. Огромные бабочки и птицы с длинными хвостами. Лошади, единороги и множество совсем уж удивительных созданий, названия которых даже Рэйчел не успела узнать.       Потом пришло разочарование.       Метамур/Меридиан мир отверг и Рэйчел, и её дочь.       Мать называла её принцессой… Нерисса легла поверх одеяла и закрыла глаза. Уснуть девочка не чаяла, но голова раскалывалась и ноги гудели.       Что же означает видение о бабочке, с которой Нерисса ассоциировала себя, и розой?       Роза, роза… Что-то знакомое… Мать упоминала об этом вскользь.       Утром Нерисса открыла глаза и вспомнила.       Роза – символ королевской семьи Меридиана.

***

      Далеко-далеко, в месте, о котором Нерисса не имела представления, лысый мужчина с умиротворённым благообразным лицом сказал своей спутнице:       - Две встретились. Пора собирать новых хранительниц мира и равновесия.       Его спутница, с длинными острыми ушами, с вибриссами на кошкообразном лице, кивнула.       - Конечно, Оракул. Однако же… Девочка по имени Нерисса таит в себе тьму.       Мужчина ласково улыбнулся и ответствовал:       - Она ещё дитя. Живёт с человеком, который её обижает, и с человеком, который не в силах защитить. Любой из нас бы таил в сердце тьму, Люба. Однако любое сердце, тем более детское, можно отогреть.       Люба нахмурилась, но спорить не стала.       Время показало, насколько Оракул был неправ.