Бремя Эсканоров

      — Это нисколько не смешно! Открывайте, юная леди, а то хуже будет! Откроешь и вернёшь мне ключ!       Нерисса лишь звонко смеялась, кружа по своей спальне в известном ей одной танце.       Правда была в том, что Нерисса не запиралась на ключ. Дверь закрытой держала совсем другая сила. Девочка, как котёнок с клубком, играла новообретёнными возможностями. Она чувствовала недоумение и злобу своей бабушки: миссис Уинтервуд никак не могла понять, как так случилось, что её забитая внучка, лишь изредка позволявшая себе огрызаться, превратилась в… стерву? «Злись, злись, старая дура», — думала Нерисса, вознося руки к потолку, одновременно кружась на одной ноге, так легко, будто ей, как китайской девочке Ян Лин, была подвластна воздушная стихия.       Бабушка ещё долго громыхала кулаком по двери и сыпала угрозами.       Нерисса щёлкнула пальцами: старый магнитофон включился; громкость музыки оказалась такова, что задребезжали стёкла.       — Я сломаю эту дрянь и выкину! — не унималась миссис Уинтервуд.       Но теперь внучка не слышала её.       Теперь к привычному школьному шуму примешивалось эхо чувств учеников и учителей. Нерисса пила их эмоции: страхи, надежды, возмущение, ростки первой детской влюблённости… Шла по коридорам, прижимая к груди стопку учебников, будто старалась тяжестью унять бешено колотящееся сердце.       Чувствовать, к примеру, боязнь своего одноклассника Дэнниса не сдать контрольную по алгебре — это одно. Приятно, конечно, но не хватает перчинки. А вот «взвинтить» мальчишку до рвоты в туалете, повлияв на его страх в сторону усиления… Разгадка была одна: Дэннис за что-то невзлюбил Нериссу и при каждом удобном случае делал ей гадость.       Обещая себе попробовать, Нерисса свернула в другой коридор, тёмный и тихий, не в пример первому. Там шёл ремонт. Горы строительного мусора преграждали ей путь, но Нерисса пробралась сквозь эти залежи к окну, не заметив, что замарала побелкой тёмную школьную форму. Подойдя к окну, девочка смахнула с подоконника пыль и грязь и невозмутимо положила учебники.       На груди будто чего-то не хватало. Нерисса пыталась заполнить пустоту, прижимая к груди тяжёлые книги, однако, выходило плохо. И сейчас, когда она отложила учебники, ощущение пустоты вернулось с удвоенной силой: будто в сердце пробили дыру.       Тяжело вздохнув, девочка прижалась лбом к стеклу. Прохладному, потому что на улице шёл дождь с градом. Немногие неосторожные прохожие сновали туда-сюда, закрывая головы кто газетами, кто сумками, а кто и просто руками. Люди походили на гигантских муравьёв. Они были далеко, и девочка не ощущала их эмоций, хотя и догадывалась: злость, досада, боязнь. Надсадно выл ветер в кронах деревьев.       Нерисса не просила, чтобы ей отдали Сердце Кондракара. Ещё не время — сказал бы ей и Оракул, и кто угодно. Нерисса скрипнула зубами: она нуждалась в кристалле, как потерявшийся в пустыне нуждается в бутылке с водой; Сердце действовало на неё, как наркотик. Нерисса понимала, почему: кристалл — это власть, это сила, это возможности. Что-то поднималось из самых глубин души.       Она — Нерисса Эсканор, а не Нерисса Кроссник. Девочка помнила об этом всегда.       Прошлой ночью ей приснился сон: она сидит на троне, залитом солнечным светом, ощущая на черноволосой голове тяжесть короны, а у её ног распластались придворные. Нерисса видела белые, зелёные и белые с зелёными полосами лица; рыжие, чернявые, белокурые и вовсе лысые головы; встречалась взглядами с обладателями глаз с вертикальным зрачком. Корона впивалась, как терновый венец в голову Иисуса. На шее висело Сердце Кондракара — и тянуло свою хозяйку вниз. Но Нерисса терпела. И она не была девочкой. Во сне она стала женщиной. Красивой. Опасной. Величественной. Настоящие королевы и женщины терпят тяжесть и боль, не дают пролиться слезам — поэтому Нерисса гордо улыбалась, держа голову высоко. Чёрно-зелёная бабочка подлетела к самому её лицу, осыпав пыльцой, и спустилась на палец. И тут свет погас; прогремел чей-то властный голос; придворные разом испустили крик ужаса. А потом… Потом пол начал трескаться, и из трещин полезли…       Тут Нерисса проснулась.       Девочка верила, что Сердце помогало бы ей возвращать контроль над воспалённым разумом.

***

      Прохладные мужские пальцы лежали у неё на висках.       — Что ты видишь, дитя?       Голос мужчины прозвучал невероятно ласково.       Несомненно, Оракул полюбил её, как родную дочь. Нерисса подавила улыбку и сосредоточилась на словах наставника.       — Луг. Залитый солнцем. Какие-то животные снуют в траве. На Земле я таких не видела…       Нажим пальцев стал сильнее.       — Опять Метамур, дитя?       Нерисса отрицательно покачала головой:       — Не уверена… Как отличать друг от друга миры?       — Я рассказывал тебе о мирах, вмешиваться в которые нам приходилось чаще всего. Назови-ка их.       Ну, это легко.       — Земля. Метамур. Базилиад. Замбалла.       — Правильно. Скажи, девочка моя, трава, которую ты видишь, фиолетовая?       — Нет. Тогда это не Замбалла… Да, наставник, скорее всего я вижу Метамур.       Тяжёлый мужской вздох.       Пальцы исчезают, оставляя ощущение уже знакомой пустоты. Только в голове, не в сердце.       Кристалл лежит у Нериссы в ладонях, пульсируя лиловым цветом.       Сейчас бы поболтать с Кэссиди. Отведать мороженого.       «Мне двенадцать. Всего двенадцать. Сперва меня лишил детства первый муж моей мамы. После него — бабка. После бабки — этот стерильный, белый, чванливый мир» — сокрушалась Нерисса, радуясь лишь тому, что теперь Оракул не мог читать её мысли и чувства. «Но Сердце. Я люблю его. Я его не отдам. Не теперь. С ним моя сила достигнет совершенства».       Нерисса Эсканор.       С нею будет сила Света.       И сила кристалла.       Но пока что она обычное человеческое существо. После медитации, из-за однообразной позы, болят ноги. Горло пересохло, урчит в животе.       Оракул помог Нериссе подняться. Девочка поймала его внимательный взгляд: глава кондракарского Совета и правда переживал за неё. Чувство вины укололо девочку. Оракул заботился о ней, защищал, давал ответы на бесконечные вопросы; был невероятно терпелив — в случаях, когда Нерисса или госпожа Люба давно впали бы в ярость, не перенеся упрямства или тупости, Оракул говорил, что всё обойдётся, и призывал начать всё сначала. А она, дурная девчонка, даже не знает настоящего имени своего наставника.       Что же, значит, пришло время спросить.       — Мне идти? Или можно сперва задать один вопрос?       — Задавай.       — Как вас зовут? Раньше я не сподобилась…       Оракул улыбнулся, и от уголков его голубых глаз разбежались морщинки.       Сколько, кстати, ему лет?..       — Моё настоящее имя — Химериш. Смешно звучит, не так ли?       Нерисса пожала плечами.       — Не особо. Имя как имя.       «Попроси кристалл с собой» — прозвучал в голове голос змея-искусителя.       Нерисса изо всех сил сжала Сердце Кондракара, так, что почувствовала исходящую от него пульсацию.       В самом деле — Сердце…       Не время. Умолкни, проклятый голос.       «Погиб пресветлый князь Эсканор, и подданные его и друзья погрузились в печаль. Тогда вперёд вышла жена князя, благодетельная и прекрасная Лерин. Утешила она раны Метамура, отёрла слёзы людей и нелюдей. И засияла она ярчайшей звездой на троне спасённого её мужем мира. Украсил венец её рыжие локоны, спрятала она под вуалью печальное лицо. Но как звёзды блестели её очи, и грудь трепетала. Вся она была как молния, как искры костра. Первая Королева была милостива ко всем, помня о времени срубленных голов и пронзённых сердец. Вздохнули с облегчением те, кто остался в живых: больше не будет боли.»       Так писал о событиях глубокой древности придворный, чьё имя не сохранилось.       Нерисса потянулась за другим свитком.       «Мужчины несут на себе бремя строительства, но вместе с тем они же и разрушают. Одной рукой мужчина возводит жилища, другой разит врагов, а враг ему — всякий, кто затронул его гордыню.       Это говорю вам я, леди Маргарет, ближайшая подруга Лерин Метамурской, Первой Королевы, Владычицы Света».       Нерисса подумала о первом муже своей мамы. «Нет. Эта скотина умеет лишь разрушать. Он хуже среднестатестического мужчины» — подумала девочка. И рассмеялась, подумав о том, как бы отнеслась к её мыслям миссис Уинтервуд, воспитавшая из её мамы рабыню для мужа. Затем потянулась за следующим свитком. Перед ней их лежала куча — и все повествовали о событиях, происходящих в Метамуре.       «Когда поняла Великая Лерин, что носит под сердцем дитя своего погибшего супруга, поселилась в её душе скорбь ещё большая. Будучи женщиной, на Земле воспитанной, не могла Королева избавиться от предрассудков тех места и времени, и оттого страдала, что будет дитя расти с одной лишь матерью. Но Королева была женщиной мудрой, и спрятала боль свою за сотни засовов. Улыбалась она, вопреки всему. Надменная леди Маргарет, подруга её, не могла понять сердечных метаний своей повелительницы, и, когда выбрала себе мужа, стала помыкать им, не зная меры, не слушая увещеваний. Печально кончилось дело: леди Маргарет разорвала узы дружбы с Королевой.       С нелёгким сердцем отпустила её наша владычица.       А в известное время родила Королева дочь. И солнце в тот день сияло краше прежнего».       Это писал не дворянин, не знатная леди — это написала любимая служанка королевы Лерин, старушка-галаот с невзрачным именем Ихка. Нерисса потёрла переносицу. Так, так, так. Что дальше? Лерин назвала дочь Пенелопой, потому что превосходно знала греческий и любила греческую мифологию. Ихка принимала роды и сообщила радостную вещь: девочка! Имя младенцу Лерин дала на следующий день, но после долгих раздумий. Кассандра, Елена, Андромеда, Кассиопея, Иокаста, Ифигения — вариантов море. Нерисса вздохнула. Веселее, если бы Лерин знала японскую мифологию — такие имена звучали бы, закачаешься.       Следующий свиток.       «После смерти Великой Лерин на трон взошла её дочь Пенелопа Первая. Избрала она себе мужа из рода Оэль. Союз их был союзом любви, но шли годы — и между супругами разверзлась пропасть. От своего супруга родила королева Пенелопа сына и двух дочерей. Сын был старшим. Не имел он, однако, прав на трон. При этом принц обладал честолюбивым характером. Досадно ему было, что власть перейдёт к одной из младших сестёр. Но не был принц ни злым, ни коварным. Поняв, что не сможет обиду преодолеть, его высочество уехал в одну из провинций, где жил до глубокой старости и где был похоронен».       Нерисса цокнула языком. Вот это уже круто.       Ну, а чего вы хотите, дамы и господа? На Земле феминизм, а что должно быть в Метамуре?       Девочка сидела одна в полутёмном зале. Лежащие перед ней свитки освещались лишь тремя свечами в подсвечнике из чистого серебра.       Кто перевёл их на английский? И как? Магией? Или долгие, долгие дни этот человек (?) провёл, переписывая слово в слово?       Ах, ну да — князь Эсканор и его жена были британцами.       Ах, нет — английский язык менялся с течением времени. Этот, в свитках — современный.       Свитки содержали биографии королев и принцесс Метамура, их мужей и братьев, воззвания к силам природы, наставления и поучения — а это так скучно…       Было скучно. А потом попалось упоминание о недовольном сыне королевы Пенелопы Первой.       Нерисса помнила своё видение, в котором пока неизвестная королева Меридиана плакала, услышав, что родила мальчика.       Начавшую зарождаться идею прервал звонкий голос Кэссиди:       — Нери! Хватит сидеть в темноте! Нужно прогуляться!       Нерисса затушила свечи и на миг поразилась — будто она перенеслась из Кондракара в другое, угрюмое и недоброе место. Чернильная темнота окружила девочку. Нерисса поспешила обернуться. В дверном проёме, источающем белый свет, стояла Кэссиди.       — Ян Лин предлагает сыграть в мяч. Тебя ждём.       В это мгновение Нерисса ощутила воззвание Сердца Кондракара.       Оно было столь властным, что разболелось её собственное сердце.

***

      Долгое время Элвин ничего не видел, кроме серых тюремных стен. Долгое время ничего не ел, кроме жидкой, безвкусной и скудной еды. А всё из-за этой шлюхи Рэйчел, бывшей жёнушки, чёрт бы её побрал.       Элвин лежал на койке и читал журнал.       Вообще-то, поместили его в карцер — за драку, и журнал ему не полагался. Но этот добренький чёрный парнишка, лишь недавно устроившийся работать, смилостивился и тайком дал это засаленное, тупое чтиво. Но всё лучше, чем ничего.       С обложки журнала лучезарно улыбалась златовласая красотка, одетая, вот стыд: в брюки, рубашку и пиджак.       Ну ладно. Дал бабью какой-то дурак право голосовать (хотя что тупые бабы наголосуют)? Нет же! Этого стервам показалось мало! Они начали курить, ходить в кабаки, и — вот те раз, одеваться в мужское.       Вот зачем тебе, милочка, мужской классический костюм? Вспомни моду пятидесятых — какие в те времена жили роскошные дамы. Понятное дело, что образ и этих дам был далёк от христианского совершенства: по мнению Элвина, женщинам вообще лучше ходить, как монашки. Он как-то хотел податься в ислам — да не хотелось предавать веру дедов и отцов.       Сука!       Никогда не прятала свои роскошные чёрные волосы! Приятно было держаться за них, наяривая жёнушку сзади. Приятно было таскать за них жёнушку по всему дому. А вот представлять, что другие мужчины пялятся на это чёрное великолепие…       Элвин скрипнул зубами.       Верх его власти — заставить Рэйчел заплести косу. Жёнушка боялась его гнева пуще огня, но волосы свои любила. Элвин подумывал остричь их под корень. Да не довелось.       Это ведь из-за волос.       Рэйчел не простила ему очередное покушение на её волосы. Как пить дать!       Ничего, ничего, родная, я тебе тоже многое не простил.       Например, того красавчика, с которым я тебя видел уже после нашего с тобой расставания, милая моя. Не от него ли ты прижила сучку поменьше, с такими же волосами, как у тебя?       Жаль. Надо было убить и тебя, и твоего любовничка раньше. В тот же день, когда я вас, мило воркующих, увидел. Но стоял солнечный денёк, чёрт возьми.       А потом твой любовничек заехал мне чем-то по голове.       Этого я тоже не прощу тебе.       Да, Рэйчел, непокорная, гадкая Рэйчел, презревшая клятву у алтаря (повиноваться мужу, чёрт возьми), мертва, зато жива «сучка поменьше». С такими же точно волосами, проклятье!.. Такой же шлюхой вырастет.       ЕСЛИ вырастет.       Элвин перелистнул страницу. И плюнул в сердцах: дерзкая бабёнка с обложки красовалась на всём развороте. «Женщина новой эры и новых правил» — гласил заголовок.       Неделю назад Элвин подслушал разговор группы заключённых, намеренных поднять бунт и сбежать. Сам он этим до поры слабо интересовался — помнил, как это «приятно» — сапогом по почкам и прикладом по хребту, когда посылаешь охрану на хер. А побег — это много, много хуже посыла сесть на известное место.       Раз. Дерзкая девица на обложке взбесила его. Два. «Приятных» ощущений Элвину подкинуло воспоминание об отродье Рэйчел от другого мужчины. Такая же красивая тварь, с роскошными волосами. Увы, живая, в отличие от старшей твари. Подождать, что ли, пару или тройку лет? Тогда отродье можно будет и убить, и… От таких мыслей Элвин завозился на койке.       Впрочем, какая разница? Раньше выдавали замуж и в десять, и двенадцать лет. Замуж, он, конечно, мелкую дрянь не позовёт, так как хватит с него и закон запрещает, а вот то, что после замужества бывает, он обеспечить в состоянии.       Элвин вздохнул: придётся втираться в доверие тем парням…