Прощай, Суга

      Ивайзуми недовольно кривился: ехать чёрт-те знает куда с неуравновешенным Ямамото и жутковатым Сугаварой — ещё тот квест. Да и место не вызывало доверия — какая-то гостиница.       Тендо передал распоряжение Кобаяси-сана. Не лично — через бармена. Хотя, положа руку на сердце, уж кому и можно доверять в этой жизни, так это Тендо. Радовало хотя бы то, что Сугавара уже неплохо справлялся с огнестрельным оружием, да и на татами мог продержаться против Хаджиме подольше прочих.       Ивайзуми усиленно занимался аутотренингом, типа «В Багдаде всё спокойно», когда на него вырулил Такетора: как всегда шумный, большой и несуразный. — Здоров, Ива-чан. Где наша птичка? — Ты повежливее. Всё же он стоит за спиной Босса на переговорах, а не ты. И эта птичка может не слабо клюнуть. Так что не нарывайся. — Всё в порядке, Ивайзуми-сан, — раздалось откуда-то сзади. От неожиданности мужчины вздрогнули, оборачиваясь, а кёдай даже рефлекторно выхватил оружие. — Твою ж мать, Альсиэль. Хули ты так подкрадываешься?! Я ж едва не обоср… — А ну завали! Нам неинтересна твоя физиология, — поморщился Хаджиме, делая знак всем идти к машине.       Сугавара на секунду застыл, окидывая взглядом автомобили, припаркованные у стены и покачал головой: — Не в эти, идём. Тендо сказал брать те, что в паркинге. Да, и ещё: я — за рулём. Маршрут выберем по ходу, — он развернулся и спокойно направился к дверям, ведущим на подземную парковку, параллельно доставая ключи из кармана.       Поиграв пару секунд в каменные статуи, Тора и Хаджиме последовали за ним, медленно, но верно охреневая. Однако абсурд начал набирать обороты позже, логика и здравомыслие впали в кому, а задница Хаджиме включила режим радара неприятностей. И венец этого ералаша — уверенность в том, что так и надо, что всё потрясающе правильно, будто все они так и должны слушаться Сугавару. Ивайзуми присвистнул от внутренних ощущений, усаживаясь позади «командира». Ямамото хлопал глазами на сидении рядом, истязая нервно свой ирокез. — Не удивляйся, — Коуши уверенно и одновременно аккуратно вывел машину на дорогу, — вчера маршрут, машину и состав обсуждали по телефону. Вероятнее всего, разговор перехватили. Ждать будут тебя и Футтакучи, а не нас троих. И не на синей «Тойоте». И маршрут сейчас кривой. — И давно ты у нас в разведчики записался? — хохотнул Тора, пристёгиваясь. — С тех самых, как ты мусорщиком работал, — холодно проговорил Сугавара, переключая передачи.       Через пару десятков минут кружения по улицам они наконец выехали из города. Ива привычно поглядывал по сторонам, а Ямамото — рассматривал окружение в боковое зеркало. Хвостов не наблюдалось, и Ас позволил себе расслабиться.       За окном проносились скудные мартовские пейзажи. Хоть в воздухе и чувствовалось приближение весны, до цветения сакуры было ещё далеко. Непонятное чувство тревоги противно свербило где-то в районе пищевода, и Ивайзуми ещё раз удостоверился, что оружие на месте. Он взглянул на Такетору. Тот тоже ёрзал, то и дело бросая взгляд на Сугавару, который с привычно нечитабельным лицом продолжал вести машину.       Проехав адскую развязку с «туевой хучей» камер, Ивайзуми усмехнулся. Отследить их по видео сложно. К тому же, на водительском месте находился Сугавара, рядом — этот павиан с ирокезом. Даже если бы кто-то и осмелился отследить их, у них было бы достаточно времени, чтобы передать деньги и тихо смыться. Однако тихо не получилось.

***

      Выйдя из этого тараканьего кафе при затрапезном хостеле, Сугавара сразу насторожился, увидев пару мусоровозов недалеко: когда они заходили — их не было. Через секунду он дёрнулся вправо, отталкивая товарищей за припаркованные машины, и выхватил револьвер. Хаджиме сразу среагировал, выпустив половину обоймы в первый мусоровоз, опередив тех, кто сидел внутри. Зато из второго — по ним открыли огонь. Однако эффект неожиданности был потерян: убегавшие зигзагами почти достигли своего транспорта, когда из дверей раменной выскочил один из людей Дайшо и нацелился на них. Перед глазами Сугавары всё замедлилось, он чётко видел траекторию пули. Он пихнул в плечо Ямамото, в странной заторможенности понимая, что его сейчас прошъёт насквозь. В голове мелькнула безумная мысль — а может, и к лучшему. Резкий удар — Сугавара оказался припечатан к двери машины. Над ухом послышалось злобное шипение: — Совсем ебанулся?! Меня ж Ойкава в лоскуты порежет! — Ивайзуми был зол, его правая рука кровила.       За ними раздался крик, полный ярости: Ямамото словил пулю в плечо; следом череда выстрелов, вопли. Ас присоединился к пальбе, прикрывая Сугавару, который заводил тачку. Хаджиме забросил на заднее сиденье Тору, следом выпрыгнув. Машина с визгом стартанула.       Через пару секунд за ними скрылась такая же видавшая виды «Хонда». Сугавара оказался проворнее, но преследователи не отставали. — Пригнитесь! — крикнул водитель, переключая передачи. Рывок, резкое закладывание руля, нейтрал…       Хаджиме не успел отследить все действия. «Тойоту» закружило вокруг оси и затем — мгновенный старт. Впереди послышался визг тормозов, рядом не своим голосом орал Такетора: — Сугавара! Твою мать! Ты чё творишь, уёбок! Нахер в лобовую?! А-а-а!       Машина вильнула в бок, где-то рядом послышались грохот и лязг железа, звон битого стекла. Тора стиснул зубы, сворачиваясь между сиденьями: — Блять, я думал, нам пизда! — Приссал пацан, — бросил Хаджиме, чувствуя, как по спине сбегает противный пот.       Руки слегка дрожали, хотелось заржать и выматериться одновременно: становилось страшно и в тот же момент легко. Сугавара сработал чётко.        Взгляд остановился на Ямамото: он аж серый весь; стиснув зубы, сжимал плечо. Хаджиме, матерясь, стащил с себя рубашку и набросил куртку поверх футболки. Холодно, но чёрт с ним. Ткань с треском разорвалась, и Ивайзуми начал мастерить что-то наподобие давящей повязки. Сугавара, тем временем, нашарил в бардачке телефон. — Хай, Тендо! Да, живые. Но было весело. Конечно, подстава, а как иначе? Ямамото со сквозняком, Хаджи зацепили. Я? А чё ходячему мертвецу будет? Так, осколками задело. Да, едем. Подготовь Ойкаву. В смысле? Ок. Пусть готовит перевязочную. А ты закинь нам Голд Скоттиш. Ага. Именно. До встречи.

***

      Ойкава не вошёл — он выплыл, как айсберг перед Титаником, в операционную, источая жуткую ауру. Тёмно-карии глаза потемнели, черты лица заострились, и дай ему капюшон и косу — всё, привет, Старуха-смерть. Тем не менее, он вынул пулю из плеча Ямамото быстро, зашил рану и, вколов снотворное, отправил спать. Хорошо, что Куними прискакал быстро: в блоке можно было не ночевать. Хаджиме задело несильно — обошлись перевязкой. А царапины Сугавары уже сами подсохли. Правда, их было настолько много, что казалось, будто его долго и качественно возили мордой и плечами по наждачной бумаге. С «ободранным» он не встречался глазами, процедив: «Дома поговорим».       Ивайзуми прыснул, выходя, а Коуши обалдело воззрился на Тоору, который продолжал разоряться себе под нос потоком разнообразных анатомических ругательств про чьи-то способности, размер мозга и прочее. — Ну, голубки, бывайте, — бросил напоследок Хаджиме, быстро покидая перевязочную и закрывая дверь: он хорошо знал Ойкаву, тот и пинцетом запустить мог. Протащив Сугавару чуть ли не за шиворот до самых апартаментов, Ойкава сердито впихнул парня внутрь и зашипел: — Ты какого хера свалил, не предупредив меня? Я думал, свихнусь! Ты хоть соображаешь, что я тут передумал за эти часы? Клянусь, Суга, я тебя точно придушу когда-нибудь! — он тряс его, как тряпичную куклу. Коуши мотал головой и хлопал серовато-золотистыми глазами, состроив рожицу: — Всё ж обошлось. Успокойся. Ну, чего ты разозлился? — он попытался улыбнуться, но вид Ойкавы, взъерошенного, искрящегося, как ламповая щётка, отбил всякое желание шутить. — Ты ещё спрашиваешь?! — взвился Тоору, заходя на новый круг ругани.       Сугавара закатил глаза и заткнулся, облокотившись на стену: всё равно ничего не поможет. Когда его парень начинал «бегать по потолку», спорить было бесполезно. Наконец, кипящий Док оставил его в покое и решительно направился к бару. Пара кубиков льда, немного качественного моносолода, заботливо подогнанного Тендо, и вот уже расслабляющее чувство тёплой волной обдало его изнутри, распространяясь по ногам, кистям, даря спасительное успокоение. — Боже, Суга! Я думал, что сойду с ума за эти часы. Ты не отвечал, по новостям сообщили о перестрелке. Я не знал, где ты. Прости, что сорвался. — Ну, ничего ж не случилось. — Случилось! — он с грохотом поставил стакан на мраморную столешницу и метнул в спорщика взгляд, полный боли. — Ты случился, блять! Ты, Суга! Чёрт! — Тоору, прости. Ты же понимаешь, что это не я сам придумал, — теперь уже Коуши с тревогой в глазах приблизился к Ойкаве, умещая тонкую холодную кисть на плечо ему. — Ойкава, я… Я серьёзно, не думал, что ты так… Но некогда было… — Забей, — оборвал глупые оправдания парень, стоя спиной к Сугаваре. Тот обнял его сзади, сцепив руки на животе врача, утыкаясь лбом в его затылок. Горячее дыхание щекотало шею Ойкавы, вызывая забег мурашек вверх-вниз вдоль позвоночника. — Ладно, отпусти, — пробормотал он, силясь расцепить чужие руки. — М-м… отклонено — промычал Сугавара, теснее прижимаясь к чужим острым лопаткам.       Тоору сглотнул: знакомые перекатывания в животе сигнализировали, что до точки невозврата осталось немного. А Коуши то ли не понимал, то ли наоборот, откровенно нарывался. И, судя по участившемуся шумному дыханию, скорее, второе. Ойкава медленно, но настойчиво развернулся и, обхватив лицо Сугавары ладонями, приподнял вверх. Пожалуй, только Суга умудрялся сочетать нсочетаемое: внешнюю невозмутимость с диким вулканом эмоций, невинность и неприкрытое желание. Именно так он сейчас смотрел на Ойкаву: блядски и целомудренно. Внизу живота заныло, в глубине постепенно вспыхивало, а Коуши просто вызывающе притирался нижней частью тела о его бёдра. — Ты нарываешься? — тихо, с угрозой спросил Тоору, сдерживаясь из всех своих оставшихся сил.       Они предательски сдавали позиции, и сознание трусливо тянулось за белым флагом. Но внезапно прильнувший губами к его рту Сугавара сорвал последний стоп-кран в голове. Ойкава в мгновение ока стиснул парня в охапку, начав напористо его целовать, проводя языком и прикусывая нижнюю губу. А эта бестия, не уступая, хозяйничала вовсю языком во рту Ойкавы, щекоча небо. Не разрывая поцелуя, они на ощупь попятились до комнаты и упали на кровать. — Тоору, — шепчет Коуши, полуприкрыв глаза.       И Ойкава плывёт, обвивая руками желанное тело. Пальцы нежно скользят по шее и груди парня, мягкие губы покрывают бесчисленными поцелуями бледную кожу. Сугавара еле слышно шипит, когда он неосторожно задевает свежие царапины. «Сам напросился, теперь терпи», — мстительно хмыкает по себя возбуждённый Ойкава. Хочется зацеловать его всего, полностью; мягко, ласково, без засосов и укусов. Нет, подобное — не с ним, не сейчас, не здесь. Заставить забыться, утонуть в любви: его, Ойкавы, любви. Утонуть так, чтобы не вспоминать все ужасы той ночи. И не думать… Не думать о том, зачем его оставил босс, что будет потом. Да, потом, всё потом, в другой реальности, не с ним. Сейчас он с Тоору, который, кажется, всю жизнь ждал его. — Коуши, ты такой красивый… — томно выдыхает в висок любовника Ойкава, прижимаясь губами к уголку глаза. — Я хочу… — вопросительный взгляд обводит лицо Сугавары, а рука уже скользит вниз по впалому животу, вызывая подрагивания. Он тихо смеётся, проводя ладонью по щеке парня: — Странный Тоору, — неожиданно голос меняется, он весь подаётся вперёд, словно желая врасти в партнёра: — С тобой, Тоору, я хочу… Узнать, как это, когда любят. Ты? Ты ведь любишь меня, Ойкава?       Его охватывает дрожь. он с каким-то страхом и надеждой смотрит в глаза Ойкавы; он так близко, что ритм его сердца отдаётся в грудной клетке врача. Он стискивает парня сильными трясущимися руками: — Суга, о боги! О чем ты говоришь? Люблю… Давно. Ещё с универа. Боже, Суга, как я испугался, что потерял тебя…       Он мягко придавливает его к кровати, срываясь и исступлённо целуя, наслаждаясь тихими стонами, прорыващимися из горла Сугавары, который заливается краской и прячет лицо в сгибе локтя, смешно прикусывая нижнюю губу. Тоору улыбается, но настойчиво убирает руку Коуши, заводя аккуратно за голову. — Не прячься, не от меня, я хочу видеть тебя таким.       Сугавара на секунду опускает веки. В нём ещё чувствуется напряжение, но внезапно он открывает глаза и длинно, с шумом выдыхает, растекаясь по кровати, позволяя Ойкаве развести свои руки в стороны, давая понять, что он весь его. Внутри Тоору гремит оркестр, и бьют в небо гейзеры. Он жадно целует Сугу, проводя языком по зубам, проникая дальше, исследуя нёбо, встречая ответную игру, отчего совсем дуреет. Спроси сейчас, какие число и год, он не ответит, рассудок спрятался в бункер, ему не место на вечеринке инстинктов. Однако животная страсть на поводке и в наморднике. Её величество Любовь не потерпит, чтобы долгожданный бал чувств был испорчен.       Одежда давно отброшена за ненадобностью, руки пляшут безумный любовный танец, едва поспевая за тем, что творят их губы и языки. Они на секунды отрываются, перевести дыхание, снова и снова растворяясь друг в друге. Рваные вздохи, влажные тела, сливающиеся в нечто единое, наполненное страстью и одновременно невероятной нежностью, любовью, безграничным доверием.       Коуши таял в умелых, ласковых руках Ойкавы, отвечая на прикосновения, а тот окунался снова и снова в любовь партнёра, теряя остатки разума от обладания предметом обожания. Длинные изящные пальцы аккуратно скользят в тугое отверстие, обходя внутренние швы (каждый раз Ойкава будет вздрагивать, касаясь этого напоминания о пережитом Сугой кошмаре) и безошибочно сразу находя заветную точку, отчего Коуши под Ойкавой выгибается, а он же раз за разом заставляет любовника сотрясаться от ощущений и едва держится сам.       Хватает нескольких движений по возбужденному органу, чтобы достичь самому разрядки. Он добавляет второй, третий. Коуши извивается под ним, уже не в силах сдерживать стоны, хватается за Ойкаву, чуть царапая короткими ногтями его спину, повторяя который раз дорогое имя. Хочется большего, но нельзя — рано. Пусть Сугавара уже сам подаётся к нему, практически насаживаясь на пальцы Ойкавы. Нельзя. Страшно сделать больно, страшно нарушить, потерять его из-за неосторожного движения. Страшно, страшно и очень сладко, до тянущего внутри вновь нарастающего желания, до потери чувства пространства и времени.       Он ждал слишком долго, настолько нереальным казалось всё, происходящее между ними теперь. И за это он — бесконечно благодарен судьбе. Его серебряный мальчик наконец полностью принадлежит ему. И его, Тоору, пальцы заставляют Коуши стонать и метаться, забываясь в оргазме. Суга кончает, обмякая, дышит часто, немного всхлипывая, так что Ойкава пугается, но полуулыбка и тихий уже сонный шепот: «Ты необыкновенный, Тоору» возвращают его в спокойное состояние, насколько возможно быть спокойным от вида раскрасневшегося Сугавары, распластанного под ним. Ойкава прикрывает глаза, пряча лицо в пепельных волосах. Дико хорошо, хочется смеяться в голос и тут же рыдать. Истерика от счастья? О, да!       Ойкава приподнимается на локте, разглядывая находящегося в некоем приятном забытьи Сугавару. Пожалуй, он впервые видит его таким умиротворённым и расслабленным. Большую часть времени он лицезрел мертвую статую, иногда иронично-саркастичную усмешку или затаенный страх. Поэтому внимательно рассматривает улыбающегося спящего Коуши, запечатлевая в памяти улыбку, взмокшие пепельные пряди, которые он разглаживает, перебирая между пальцами, словно подтверждая, что он теперь может это делать снова и снова, сколько и когда захочет. Он проводит носом вдоль длинной шеи, задерживаясь рядом с пульсирующей артерией, —там острее ощущается запах, — и трётся о кожу, наслаждаясь им. Это не парфюм, не пот, не запах кондиционера для белья. Это запах его Сугавары, чуть терпковатый, но свежий, как утренний бриз на рассвете, в тот час, когда первые отблески солнца должны вот-вот показаться над линией горизонта. И от этого крышу сносит, а тело требует ещё, так что Тоору злится: он же не животное. Нет, конечно, нет. Но перед ним лежит обнажённый парень, которого он хотел всё это время до боли в груди и тесноты в штанах. Он уже готов идти «решать проблему» привычным способом, как его легко опрокидывают на спину (и когда только этот притворщик успел проснуться), а над Ойкавой нависает до безобразия очаровательный Сугавара с хитрющим выражением на довольной физиономии: — Попался. Теперь ты мой, — шепчет он и впивается поцелуем в шею, слегка прихватывая зубами кожу, не больно, а скорее игриво, как кот. И также мажет кончиком носа за ухом. Тоору от неожиданности попёрхивается воздухом и мычит что-то нечленораздельное. Откуда это в Коуши? Казалось, в нём скопилось огромное количество страсти, как дамбой, сдерживаемое стальной волей парня; ещё чуть-чуть, и она смоет и его самого, и Ойкаву. Но Суга держится, он постепенно наращивает частоту и силу поцелуев, идя все ниже и ниже, заставляя Тоору задыхаться от безумных, никогда ранее не испытываемых ощущений. Дьявол! Не иначе он под гипнозом выпытывал у него все тайные эрогенные зоны, иначе как объяснить, что Ойкаву уже начинает потряхивать от желания и наслаждения. А «серебряный мальчик» и не думает сбавлять обороты, переходя на внутреннюю сторону бедра, пристраиваясь между ног любовника, оглаживая сильные, накачаные икры, выцеловывая каждый сантиметр. Тоору настолько теряется, что до него доходит только когда горячий влажный язык широко проходит от основания к головке. Парня подбрасывает, и он хрипит: — Коуши… — Ойкава, — мурчит утробно Сугавара, продолжая ласкать его, — заткнись, у меня тоже были свои мечты, — и тут же заглатывает больше половины.       Тоору не удерживает громкого стона и кусает руку, чтоб не кричать от всего этого безумия. Как же ему хорошо. Сугавара наращивает темп, Тоору уже не сопротивляется, поддаваясь навстречу, поймав ритм. Он стонет, рвано выдыхая имя: — Коуши… А-ах… мгх… я скоро… — и пытается отстраниться, но его придерживают, чтоб не выскользнул.       Оргазм взрывается фонтанирующий гейзером, перед глазами всё плывет, уши закладывает. В них только гулким барабаном бухает сердце. Пальцы зарываются в волосы Сугавары, устроившегося на животе Ойкавы, обхватив руками разгорячённое тело под собой. У него пункт на живот Тоору, рельефный, накачанный и упругий. Но становится прохладно. Коуши нехотя встаёт, чтобы накрыть их одеялом. Ложится рядом, укладывая голову на грудь Ойкаве, ощущая на себе его большие сильные руки. — Я люблю тебя, Ойкава Тоору. Ещё… Ещё с того самого товарищеского матча…       Глаза шатена могут сравниться с тендовскими по размеру — он резко садится на кровати и впивается взглядом в Коуши. — Ты… Ты… Повтори, что ты сказал. — Я ещё в старшей школе влюбился в тебя. Понял, конечно, не сразу, — он уже бормочет в полудрёме. — И молчал, — обиженно, как ребенок, которому недодали подарков, тянет Ойкава, сгребая в охапку своё сокровище. — Вокруг тебя..... Всегда было столько девушек… Я… Боялся… — Суга не договаривает, теснее прижимаясь и смазанно целуя в грудь своего парня.       Он уже спит. Но Ойкаве и так ясно, что именно хотел сказать блондин. Страх получить не просто отказ, страх презрения, отвращения. От любимого человека вдвойне больнее увидеть отторжение. Если бы он знал. Хотя… Не надо было быть эгоистичным павлином. Вот уж точно, Петухава. Он злится сам на себя: потерять столько времени… Если бы тогда, на встрече, он хотя бы остался с ним, а не уехал (ведь Коуши выдал себя с потрохами)… Да, всё было бы иначе. К чёрту! Хватит загонов. Хрен знает, сколько им отпущено рая посреди этих адских кругов. Они должны прожить их в любви, а не страхе. Ойкава ещё раз целует дорогую макушку и проваливается в счастливый сон.