Прощай, Суга

— Добрый день, Ко-чан, как прошла ночь? — высокий шатен в одежде монаха, ласково поцеловал распускающиеся бело-лиловые бутоны. В конце февраля в Мияги ещё холодно, глаз не отдыхает на нежной зелени. Зато начинается сезон цветения сливы; на фоне голых ветвей эти первые звоночки грядущей благодатной поры радуют и вселяют надежду. Ойкава уже пять лет жил при храме. Хотя он вряд ли понимал, где вообще находится. После всех печальных событий, допросов, судебного процесса, тянувшегося, казалось, вечность, его разум постепенно погружался во тьму. Единственное, что он успел до того, как врачи поставили неутешительный диагноз, это передать последнюю волю Сугавары. Хаджиме и Тендо помогли, так как родные никак не хотели отдавать тело для кремации с последующим погружением в древесную капсулу. Уговорили. И когда через пять лет первые нежные бутоны наклюнулись на хрупких маленьких веточках, Сугавара-сан неожиданно признала это правильным, все же что-то живое. Нежные цветы напоминали ей Коуши, таким, каким он остался в ее памяти: светлым, лёгким и стремящимся лететь. Да, живое напоминание гораздо больше подходило на роль памятника их Суге, чем холодное мёртвое надгробие. Памятную табличку конечно установили, но на неё мало кто обращал внимания. Ойкава же совсем ушёл в свой мир; поначалу он не спал, звонил на номер Коуши. «Абонент вне зоны действия сети»: неизменно отвечали ему, и мужчина сердился, бросал телефон, ждал Сугавару, не осознавая, что находится в клинике. Наконец, психиатры признали свое поражение. Знакомые посоветовали перевезти его в храм на окраине Сендая. Тихий, уютный, расположенныйй на горе, с него открывался великолепный вид, и именно там было решено высадить проросшее деревце. Тоору не противился переезду. А затем очень обрадовался, увидев как вольготно чувствует себя растение. Теперь его день начинался и заканчивался здесь. Он приходил к Сугаваре, рассказывая, что ему снилось, и куда они пойдут, когда наконец снова встретятся. Рассказывал, что узнал от монахов. Ойкава стал местным гидом и проводником. Не раз он выводил заблудившихся путников к воротам храма, а потом, смеясь, передавал Коуши всё, что услышал от них. За пять лет он выучил всю информацию о храме и окрестностях, все легенды и мифы. На фестиваль цветущей сакуры к нему устремлялись толпы паломников. Он встречал их рядом со своим другом, потягивая чай, знакомил с Коуши. Посетители, предупреждё отнные монахами, вежливо кланялись деревцу, желая хорошего дня и извиняясь за вторжение. Ойкава улыбался и вел приезжих тайными, одному ему ведомым тропами, показывая неимоверно захватывающие смотровые площадки, откуда открывались фантастические виды на простирающиеся ландшафты, скрытые водопады, потайные озера. Постепенно слава о нём разлетелась далеко за пределы Сендая и Мияги. Однажды Фукуродани и Некома полным составом навестили последнее место упокоения бывшего соперника. Как их удалось собрать со всех уголков Японии — наверное одним духам известно. Даже Хината и Кагеяма вырвались на встречу. Иттецу организовал благотворительные матчи. Средства от них перешли в фонд по защите пострадавших от сексуального насилия. Игры символично прошли 13 июня, в день рождения Коуши. Сегодня слива первый раз расцвела. Солнце брызнуло яркими лучами, разливая золото по продрогшей земле. Согретые ласковым, слабым теплом лепестки медленно и доверчиво раскрывались навстречу свету. Пропуская его через себя, они превращались в маленьких трепетных светлячков. Так светились когда-то глаза второго номера старшей Карасуно, Сугавары Коуши. Ойкава вздохнул, нежно улыбаясь: — Наконец ты снова взглянул на меня, Ко-чан. Знаешь, мне сегодня снилась та игра, когда вы победили Ушиджиму. И мне было не грустно и не завидно, совсем. Я так радовался за тебя. Ты смешно тёр нос, потому что плакал от счастья и выглядел ужасно забавно. Жаль, что ты не приходишь ко мне. Когда же ты приедешь? Я так соскучился, ты знаешь. Ну когда ты навестишь меня, Суга? Шатен опустился на колени, зажигая свечу в фонаре, несмотря на светлое время. Весь день дрожащий огонек горел, перемигиваясь с игрой небесного светила. С наступлением сумерек он погас, но Тоору принес много фонарей, и зажёг несколько толстых свечей. Сев между ними, он вновь начал разговаривать с деревцем. Холодало, небо постепенно темнело, сменяя оттенки, становясь иссиня-черным, являя миру яркие звёзды. Ойкава поднял глаза вверх: — Смотри! Ко-чан. Вон лебедь. А вот твои любимые Рыбы. Сегодня небо ясное. Когда ты наконец навестишь меня, мы посчитаем все звёзды над Сендаем. Ты долго не идёшь. Я жду уже столько лет, ты не забыл обо мне, а, мистер-Бодрячок? — он сел, подтянув колени к подбородку и обхватив руками, накрылся пледом и задумчиво смотрел на мерцающее пламя свечей. Глаза сами собой закрывались, он постепенно погружался в дремотное состояние. Кто-то осторожно потряс его за плечо, и Ойкава разлепил глаза. Тихий белёсый свет мягко струился, не раздражая зрение. Вокруг тянулся прозрачный лёгкий туман, невесомой дымкой обволакивающий все на своём пути. Тоору удивлённо озирался, ничего не понимая. Он находился на том же месте, но свечей не было, да и природа изменилась: кругом шумели пышные кроны, пели птицы, а слива зеленела нежными клейкими листочками. — Ну здравствуй, Великий Король. — прозвучало сзади, и знакомый смех серебристо рассыпался в воздухе. Шатен порывисто вскочил на ноги и обернулся. Напротив стоял Коуши, семнадцатилетний мальчишка, в форме Карасуно, словно он только что вышел с матча; в руках он держал мяч. — Пойдем? Мы давно не играли, Ойкава-сан. — Суга? Ты? Я? Где мы? — Не всё ли равно? Главное, ты наконец пришел. Я ждал тебя. Идём. Он протянул руку и Тоору взял его тонкие пальцы, как всегда холодные, в свои. Опустив глаза, он чуть не вскрикнул: он сам был одет в спортивную форму своей школы. Недоуменно подняв взгляд, он встретился со смеющимися медовыми глазами. — Получается, я умер? — он испытал непонятное чувство: не страх, не гнев, а скорее интерес. Парень ещё раз осмотрел себя. Он тоже ощущал себя школьником: тело, эмоции, мысли, будто и не было этих лет. — Думай, как тебе хочется, — пожал плечами Коуши, привычным жестом отбрасывая назад непослушные серебряные пряди, — Ты оказался там, куда стремилась твоя душа, вот и все. А ты всегда мечтал играть в волейбол, как и я. Идём? — Идём, — все печали, тревоги, боль и отчаяние улетучились в одно мгновенье. Ему вновь семнадцать, нет никакого Кобаяси-сана, войны кланов, Терушимы и прочего. Есть он, Коуши, мяч и… целая вечность на двоих. Старый монах покачал головой, глядя на уже остывшее тело. Свечи сгорели полностью, всё кругом было мирно и буднично, словно смерть недавно не посещала это место. Мужчина лежал, уютно свернувшись, положив кисть под щёку, как будто уснул и вот-вот проснётся. На губах застыла счастливая, еле заметная улыбка, на лице его навечно запечатлелось выражение абсолютного покоя и умиротворения. Но в нем уже не ощущалось жизни; душа, оставив свое временное пристанище устремилась ввысь. А над головой Ойкавы буйно цвела маленькая слива.