Всеми цветами радуги

      В концертном зале было темно, душно и непростительно многолюдно. Карасу встал в углу, образованном металлическими ограждениями справа от сцены, и эта позиция показалась ему наиболее выигрышной. Во многом из-за роста — будучи выше девяноста процентов здесь собравшихся, Табито без труда мог рассмотреть вокалистку.       Это был его первый концерт в жизни. Ради такого не жалко и в Токио смотаться. Печально, правда, что одному: компанию себе найти он не смог.       Поэтому в окружении кучи незнакомых людей после двух часов, проведенных в километровой очереди, было немного неспокойно. Карасу ловил себя на мысли развернуться и уйти целых два раза. Потом смотрел на убивающих скуку ожидания ребят перед собой и давил позорное желание на корню.       «Когда я еще раз в лотерее на билеты выиграю, в конце концов?..»       Но стоило ему только пробраться в зал, оценить резкие переходы цветного освещения и послушать двадцать минут гомон толпы, как вся неуверенность пропала. А едва группа вышла на сцену и взяла первые аккорды — голова моментально очистилась от злачного. Это путешествие из Осаки явного стоило всего.       Где-то полчаса спустя он неловко повернулся и ощутимо задел кого-то локтем. В шуме колонок реакцию расслышать не удалось, но Табито оглянулся и увидел, как рядом скорбно морщится незнакомая девушка.       Кожа у нее в атмосферном освещении концерта казалась белой-белой, как мука. Светлые волосы, щедро сбрызнутые лаком, такими же. И глаза — судя по всему, серые — выделялись на бледном лице щедро растушеванными темными тенями.       «На панду похожа, — подумал Карасу, оценивая макияж. — Или на мертвячку…»       Вместо этого сказал:       — Извини!       Голос его ожидаемо потонул в реве начавшегося припева. Но пострадавшая, кажется, поняла. Хотя в лицо ему она так и не посмотрела, девушка махнула. Мол, все в порядке.       Табито решил, что грех с души снят, и попытался вернуться к созерцанию концерта. Но прежнего внимания выцедить из себя не смог.       Взгляд его то и дело возвращался к несчастной незнакомке. Карасу наблюдал за ней аккуратно, чуть скашивая взгляд. Иногда светомузыка вспышками озаряла собравшуюся в зале толпу, и он улавливал профиль девушки в цвете. В отличие от него, ей место досталось несолидное: перед беднягой встало двое парней, из-за которых девушке приходилось постоянно наклоняться то вправо, то влево, чтобы увидеть сцену.       Падкого на обычные вещи Карасу это в какой-то степени растрогало — такой маленькой ему вдруг показалась незнакомка. И хрупкой: запястья у нее были узкими, совсем как у ребенка.       Осторожно вывернув руку, Табито коснулся ее плеча — такого же тонкого. Ответ не заставил себя ждать, и девушка обернулась. С, как ему показалось, недовольством.       — Проходи! — крикнул он, жестом приглашая встать перед собой.       Та вскинула светлые брови. Наверное, хотела поупрямиться. Но как раз в этот момент ее кто-то пихнул со спины, и девушке не оставалось ничего, кроме как шагнуть в указанную сторону. Ее место сразу же заняли. Табито потеснился, и хрупкая фанатка японского рока без труда пролезла вперед.       Сам Карасу ничего от перестановки по сути не потерял. Он все еще видел группу, но не смог не ответить: маленькой девушка казалась только со стороны. На деле в росте их разъединяло может быть всего полголовы. Достаточно высокая для японки.       За время концерта они еще несколько раз столкнулись — фанаты в толпе отличились оживленностью. Когда она зарядила ему локтем в опасную близость к солнечному сплетению, то чуть оглянулась. Как раз в этот момент шум песни слегка стих, и Табито очень ясно расслышал ее голос:       — Прости, все в порядке?       Голос оказался красивым. Да и вся она — красивая. Как модель какая-то, вечно сидящая на строгих диетах и пудрящая нос тонной макияжа для профессиональных съемках. Оказавшись прижатым внезапным самооткровением, Карасу почувствовал, как в ушах застучала кровь.       Где-то в этот момент происходившее на сцене все-таки потеряло смысл. Таинственная незнакомка со своим безупречным светлым профилем окончательно поработила его посредственные мозги.       Из зала они выбирались так же вместе. Медленно шагали в толпе измотанных концертом людей, тянувшихся в потоке к выходу. Их разделядо всего-то два-четыре шага, из-за которых было удобно наблюдать. Даже не так — неприкрыто разглядывать. И Карасу разглядывал, пока у самого гардероба они снова не оказались прижатыми друг к другу.       — Твоя? — спросил он, когда гардеробщик немилосердно швырнул в толпу кожаную куртку.       Она кивнула и что-то промычала. Табито отважно ринулся отвоевывать одежду, по пути подцепив свое пальто. По прошествии двадцати минут они выползли на улицу: взмыленные, потные и до смерти уставшие.       — Ты куришь?       Карасу даже опешил от такого вопроса. Оглянулся — девушка смотрела прямо на него, слегка прищурившись.       — Н-нет… А ты?       Он не знал, зачем спросил. Да и она не ответила, вместо того ошарашив новым выпадом:       — Это самый простой способ завязать разговор.       Табито сначала впал в ступор, а потом — усмехнулся. Красивая девчонка оказалась не из робких недотрог.       — Карасу, — представивился он, выпрямив плечи.       — Мао.       Ее имя показалось неправильным. Словно искусственным, хрустящим на зубах пластиком.       — Фанатка? — кивок в сторону концертного помещения.       — Слежу с дебюта. А ты?       — Выиграл билет в лотерее. Клевые ребята.       — Ты не местный? Выговор странный.       — Из Осаки. Ты тоже страннно говоришь, кстати.       — Я с юга. Но уже несколько лет живу тут.       Карасу не заметил, как в процессе диалога они мерно продвинулись в сторону станции. Говоря откровенно, он вообще ничего и никого не замечал — кроме Мао.       — Тебя проводить? На улице уже темно.       Мао тонко — аристократически-готически — улыбнулась.       — Спасибо, я живу недалеко. Это тебе, наверное, пора на поезд.       Была права: если бы он задержался еще немного, то ночевал бы на станции. Ощутив разочарование от скорого расставания, Табито вынул из кармана телефон.       — Оставишь свой номер? — спросил он с нервозностью. — Может быть пересечемся?.. На еще каком-нибудь… Концерте…       Шаркнув подошвой грузного ботинка, Мао остановилась. На ее лице отразилась смесь удивления и замешательства — от этого зрелища у Карасу внутри что-то оборвалось.       «Ну да, — подумал он. — Как будто такой красотке интересен кто-то, похожий на меня…»       Но когда она все же взяла в руки протянутый телефон, попутно коснувшись черными ногтями его ладони, Табито словно током прошибло.       — Может быть и пересечемся, — тихо сказала Мао, набрав на экране сложную комбинацию из цифр. — Если судьба.       Позже выяснилось, что Карасу зря радовался.       Он набрал номер впервые, сев в поезд. После неудачной попытки подумал — может быть, проблемы со связью?..       Но нет: больше мелодичного голоса Мао Табито не слышал. Ни в тот вечер, ни на той неделе, ни несколько месяцев спустя. Вскорее этот светлый образ окончательно побледнел в его памяти, оставив после лишь запись автоответчика, включавшуюся каждый раз, когда он пытался ей позвонить.       «Извините, набранный вами номер не существует».

***

      Абэ Савако не везло. Никогда.       Началось все даже не с рождения — скорее с зачатия. У ее матери была сложная беременность, обусловленная многоплодием. Близнецы рождались в Азии редко, еще реже — разнополые.       Когда они с братом — Савако на несколько минут старше Соуты — появились на свет, Абэ Суирен-сан врачи запретили в дальнейшем рожать. «Вы и так перевыполнили план, — улыбались незнакомцы в белых халатах. — Королевская двойня — подарок судьбы!»       У недоношенных и малокровных подарков судьбы с первых дней вскрылись проблемы со здоровьем. Савако не переносила лактозу, у Соуты с малых лет проявились приступы эпилепсии. Оба унаследовали ген плохого зрения, не совместимый с лазерной корректировкой. Все детство Савако проносила очки с толстенными линзами, изготовленные по индивидуальному рецепту.       Но здоровье — одно дело. Савако не посчастливилось даже иметь возможность выбора: за нее вечно кто-то решал. Какую одежду носить, какие книги читать, какими хобби скрашивать свободное время. Их с братом отдали на бальные танцы — мать посчитала, что это достойный досуг для людей их круга.       Дорогие костюмы, изнурительные тренировки — Савако ненавидела танцы всей душой, но продолжала ходить на них. Выбор — роскошь. Отказ — недопустимое своеволие, неповиновение, которое должно быть исключено.       Больше всего в бальных танцах Савако раздражала именно искусственность: постановочные улыбки, выверенные до каждого вдоха движения. Сценарий, заранее расписанный от начала и до конца кем-то неизвестным. Это напоминало ей об атмосфере дома.       Фамилия «Абэ» входит в рейтинг двадцати пяти самых распространенных в Японии. Большая часть людей, носящих ее, друг с другом даже не знакомы.       Савако не повезло — она родилась в семье Абэ Джуничиро, известного политического деятеля, губернатора префектуры Миядзаки. Ее и без того невеселая жизнь прошла в череде нескончаемых предвыборных кампаний, подготовок к конференциями, вспышек папарацци. И, конечно же, постоянных запретах.       Не появляться в общественных местах, не открывать рот при посторонних без заранее подготовленной речи, не совершать поступков, как-то влияющих на имидж отца.       Не слушать громкую музыку, не смеяться с открытым ртом, не держаться за руку с мальчиками. Не получать плохих оценок и — бога ради — не получать замечаний о плохом поведении.       Абэ Савако никогда не везло. Но в вечер, когда она, щедро замаскировав свое реальное лицо сотней слоев косметики и сменив строгий выходной костюм на рокерское амплуа, все же сбежала на долгожданный концерт, Савако ощутила что-то непривычное.       Странное чувство от власти над собственной жизнью, удовлетворение от проявления своей воли.       Абэ Савако сильно понравился Карасу. Так же сильно, как после она сожалела, что не могла поделиться с ним ни настоящим именем, ни личным номером телефона.

***

      Девчонки. Два десятка — настоящих, живых. Прямо здесь, в «Синей тюрьме».       За месяцы кромешных тренировок от них отвыкли почти все. Поэтому реакция вышла очень неоднозначной.       — Момо-чан! Эй, Момо-чан! Да я здесь, Момо-чан!       Энтузиазмом фонтанировал не только Бачира: на внезапное появление девочек отрегировали и самые сдержанные. Даже Карасу против воли вытянул шею и «подзавис».       — Мои неограненные алмазы, не задерживаемся. Покидаем поле и не тратим время на возникшие обстоятельства.       Ах да. За пару минут до их появления Эго как раз дал распоряжение покинуть зал. Совсем из головы вылетело.       Они поползли к выходу, недоверчиво косясь на скучковавшихся в углу девушек. Уже у самого порога Карасу вскинулся и оглянулся — поймал на себе чей-то пристальный взгляд.       Одна из незнакомок, до страшного тонкая и бледнолицая, с зализанным назад белобрысым хвостом, смотрела прямо на него. Табито смутился от настолько явного внимания.       Прошла секунда — девчонка вдруг сконфуженно улыбнулась. Но Карасу вспомнил эту улыбку: резко, как при вспышке молнии.       Без боевого макияжа и броской рокерской одежды Мао казалась совсем другим человеком. Окликнуть он ее не успел, замешкался. Через миг мощные лифтовые двери уже отгородили их друг от друга почти так же, как на станции в Токио неполный год назад.       «Косметика — зло», — недовольно бурчал про себя до конца тренировки.       А после в раздевалке ожидаемо разгорелось бурное обсуждение.       — Что здесь забыли девки?!       — А они ничего так… Симпотные…       — Еще и все в спортивной форме…       — Бачира, а эта твоя «Момо-чан» — она тебе кто?       — Важнее — которая из?       — Подружка, что ли?       Бачира, сидевший на полу у стены и по-хозяйски расставивший ноги, в задумчивости поднял глаза к потолку и пожал плечами.       — Да, наверное, — все-таки решил он и высунул язык. — Подружка.       — Да не в жизнь!       — Не верю!       — Даже у гребаного Бачиры есть подружка!       — Твою мать, Раичи, перестань орать!       В углу с садисткой улыбкой мечтательно вздохнул Хиори. Бачира с хитрой усмешкой сполз еще ниже по стене.       — Это чирлидерши, — вдруг пояснил чей-то спокойный голос. — Они будут выступать на матче в качестве нашей группы поддержки. Хотя они обычно в другом корпусе тренируются, без понятия почему…       — Юкимия, — предупреждающе рыкнул Раичи, — у тебя что, тоже там подружка?       — Коли-и-ись, — подстрекательски протянул Хиори, склонив голову.       Впрочем, если у Юкимии и была подружка, никто бы не удивился. Кроме Раичи.       Юкимия же… Ну, Юкимия.       Однако Кэнью лишь немного помолчал, стянул через ворот потную футболку и как будто нехотя признался:       — Да нет. Так, просто хороший друг.       — Не друг, а подру-у-ужка.       — Почему вам не все равно? — нахмурил вдруг брови Исаги. — Вы вообще о чем думаете?       Вместо ответа ему недружно цыкнуло около десятка языков. Исаги же… Ну, Исаги.       — Она писала, что тренировки длятся уже две недели. И им тоже не дают продыха.       — И что, даже не пообщаться? — почти естественно надул губы Отойя. — Как зовут друга-то твоего? Чтобы знать, в чью сторону лучше не смотреть.       Юкимия усмехнулся.       — Та, что светленькая. Савако.              Средняя школа «Шучиин» была… Очень хорошей. Других слов не находилось — очень хорошая и все тут. В ней учились дети сливок общества всей префектуры, и простым смертным пробиться туда, казалось, чем-то нереальным.       Кэнью перевелся в нее на втором году обучения. Мама едва из кожи вон не вылезла, чтобы это устроить.       Учиться было сложно, но сложнее — выживать. В коллективе, где большая часть подростков ездила на учебу с личными водителями, «нечистыми» студентами зачастую пренебрегали.       Японская классика, чтоб ее.       — Глянь, идут! Идут!       Юкимия оторвался от только-только открытого бенто и окинул беглым взглядом пространство внутреннего двора. Кто шел, он сразу понял — компания из изящных девичьих фигур примагнитила моментально.       — Ханако-сан так идет эта прическа.       Кавабата Ханако — наследница крупной финансово-промышленной группы «Кавабата Кэйрацу». Все парни в школе негласно возвели ее в божественный ранг, восхищаясь конвенцианальной красотой и истинно-японским умением себя подавать. Даже Кэнью периодически на нее заглядывался, хотя не считал красоту девушки чем-то сверхъестественным.       Обычная симпатичная девчонка.       — Но Миюки-сан все еще неотразима.       Манасэ Миюки — единственная дочь судьи окружного суда Миядзаки. Хотя они с Кавабатой слыли лучшими подружками, характеры девушек отличались диаметрально: пробивная Манасэ очаровывала своей наглостью.       К стыду его, Юкимию Миюки привлекала больше. Было в ее вызывающем поведении что-то необъятное для традиционного разума.       — А это кто? — вдруг нахмурился Кэнью, разглядывая третью девушку.       — Абэ, дочка губернатора. Она не часто ходит с Ханако-сан и Миюки-сан, но вроде как все трое дружат с детства.       Такой он впервые увидел Абэ Савако: в отглаженной школьной форме, с высоким хвостом и грустно опущенными уголками губ. Что-то странное показалось Юкимии в ней, точно вся Савако на фоне Кавабаты и Манасэ была инородной.       — Эх, вот бы с ними раз поговорить…       — Да хотя бы рядом постоять…       — Так давайте подойдем, почему нет?       Товарищи удивленно обернулись на Кэнью. Заморгали, точно переваривая, что именно он предложил.       — Что?       Парни скривились.       — Ой, да иди ты…       — Не всем повезло родиться красавчиками, как тебе, Юкки.       — Да и такие девушки не по зубам даже красавчикам.       Юкимия криво ухмыльнулся. Слова одноклассников показались ему бредом и глупыми отмазками, которые тут же захотелось разоблачить. С этим намерением Юкимия отодвинул бенто, встал из-за стола и расслабленной, но уверенной походкой нагнал троицу «недоступных».       — Привет! Меня зовут Юкимия Кэнью, я новенький, учусь в классе 2-3. Давайте познакомимся?       Обернулись не только девушки, а — по ощущениям — и половина внутреннего двора. Обернулись, подгоняемые действительной наглостью: тут так прямо и самоуверенно действовать принято не было. Красавица Кавабата элегантно покраснела аристократическими скулами, а Манасэ в свойственной манере ухмыльнулась.       — Ух, а ты ничего такой. Уверенный!       В процессе восхищения она взметнула рукой, задев безмятежную Абэ. Та вздрогнула и выпустила из рук телефон, из разъема которого вылетел штекер наушников. Юкимия среагировал почти на автопилоте: присел и выставил руки «лодочкой», ловя стремящийся к земле гаджет.       Все произошло молниеносно — под грубые биты тяжелого японского рока, который вылетел из динамика телефона. На шум оолянулось еще больше людей, Абэ казалась до обморока растерянной.       — Ничего себе, да ты, оказывается, басы слушаешь! Улет! — воскликнула Манасэ.       — Разве твой отец не говорил, что считает это сатанинской музыкой? — поведя плечом, уточнила Кавабата.       — Не знаю… — промямлила Савако, пряча взгляд. — Наверное, брат слушал и случайно попало ко мне…       Она нахмурилась и сморщилась, как изюм. Кэнью преодолел ступор и протянул Абэ все еще грохочущий телефон.       — Классная песня, — невпопад ляпнул он. — Скинешь название?       То, с каким изумлением Абэ Савако распахнула свои серые глаза, Юкимия запомнил надолго.

***

      Двумя годами позже, когда Кэнью возвращался в свою комнату, то встретили его приветливо развевающиеся на сквозняке занавески. И вольготно развалившееся на не заправленной после сна кровати худосочное женское тело.       Тяжелые ботинки на высокой подошве Савако вежливо оставила еще у подоконника. На ней осталась огромная — размера на три-четыре больше нужного — белая кофта. Абэ умела маскироваться так, чтобы никто на свете ее не узнал.       Безупречно отточенный печальным опытом навык.       — Могла бы и через дверь, тебя бы пустили, — усмехнулся Кэнью под нос и закрыл дверь.       Савако вынула из уха наушник — послышался очередной рокерский пассаж — и приподняла белобрысую голову.       — А?       — Говорю: доброе утро.       Абэ села и подтянула к груди острые коленки. Кэнью упал на пол рядом с кроватью, примерил оставленный Савако наушник.       — Из нового альбома?       Она ответила не сразу. Заторможено улыбнулась, убрав с лица светлую прядь.       — Ага.       — Ты спала?       Савако заломила руки за шеей и потянулась.       — Сегодня — да. А всю неделю до — не очень.       — Недосып накапливается, помнишь?       — Не нуди, тебе не идет.       Кэнью выдавил ухмылку и отдал ей наушник. Они немного посидели в тишине, точно набираясь смелости и сил, чтобы начать говорить о важном. Юкимия постарался отложить в памяти этот момент — помятую Абэ Савако с усталыми красными глазами в его постели, слушавшую бунтарскую, «сатанинскую» музыку.       За время учебы в одной школе они друг к другу прикипели. Получилось все на самотеке, но началось — конечно с того его выпада во дворе. С того вечера, когда Савако скинула ему в личные сообщения ту несчастную песню. Тысяча ночных переписок, сотни прогулок по вечернему городу, десятки прослушанных вместе песен.       Абэ была одинока. Простое откровение, явившееся Юкимии очень скоро.       Несмотря на вечное присутствие в кругу элит, Савако не хватало друзей. Не потому что этого не хотела она: потому что к друзьям дочки политика были завышенные требования. А люди, им соответствовавшие, почти всегда не нравились ей самой.       — Манасэ нормальная, — как-то поделилась с ним Абэ. — Она глупая, но зато искренняя. В отличие от Кавабаты.       Ох, Кавабата…       С ней они тоже намучались: оказывается, красавица Ханако в тот день положила на него глаз. А когда Савако и Кэнью начали общаться, рассердилась и приревновала — после чего рассказала об их дружбе куда надо. Юкимия вообще-то не был плохим кандидатом в друзья, но его, как утверждала потом Абэ, тоже пропесочили до седьмого колена. Сам факт того, что девушка из высшего общества тесно общалась с парнем, уже тянул на причину для домашнего ареста.       — Тупая лицемерка, — потом возмущалась Савако. — В младшей школе она насыпала мне стеклянную крошку в туфли для танцев. И до сих пор это отрицает, хотя я поймала ее с поличным.       Но одновременно с этим Кавабата Ханако стала и причиной их крепкой дружбы. За время знакомства с мятежной Савако случилось много историй, которые и в сериалах-то не показывают. Но Кэнью ни об одной не жалел.       Он вообще ни разу не расстраивался из-за Абэ Савако.       — Когда уезжаешь в Токио?       — В конце недели. Вернусь в следующее воскресенье.       Губернатор Абэ посчитал, что в старшую школу дочери лучше поступать в столицу. Естественно, при полном надзоре. Юкимии казалось, Савако сама еще не определилась, как относиться к этой идее — как к ссылке или как к освобождению.       Для себя же Кэнью все решил сразу. Мысль о том, что совсем скоро они перестанут видеться каждый день, потихоньку сгрызала его нервы.       — Пообещаешь мне кое-что?       Ему даже не было интересно, что именно. Будь воля Абэ, Юкимия подарил бы ей луну с неба. Такую же таинственную, временами мрачную и прекрасную, как она сама.       — Разумеется.       Но правда оставалась таковой: хоть Кэнью и из хорошей семьи, Абэ Савако он ровней не был. И дело даже не в политическом статусе ее семьи, а в самой Савако, находившейся на недостижимом пьедестале для окружающих.       — Присмотри за Соутой. Я переживаю, что без меня он сломается.       С братом-близнецом Савако он естественно был знаком. Порой Кэнью казалось, что Абэ Соута являлся фигурой куда более мистической и загадочной, чем его сестра. Юкимии думалось, что близнецы были настолько похожими, что показывали с двух сторон одного человека.       Но если у Савако был он, Кэнью, то был ли кто-то такой у Соуты? Или молчаливый юноша предпочитал хранить тайны непростой личной жизни в уединении исключительно своей души?       Так или иначе, о переезде Соуты речи не шло. Близнецов разлучали — если Савако отправляли в элитную школу для девочек, то ее брат должен был оставаться подле отца. «Наследник величественной семьи Абэ»: Савако говорила, что Соута ненавидел кличку, которую ему дали в СМИ.       — Не думаю, что он видит во мне дружеское плечо.       — Видит, просто боится довериться. А я боюсь, если он не сможет кому-то открыться в мое отсутствие, то от него ничего не останется.       Возможно, Савако и любила в жизни лишь одного человека. Ее чистую неподкупную любовь по праву заслужил только Соута, и этот факт почему-то страшно Юкимию трогал. Заставлял чувствовать что-то свое.       Нежность, смешанную с тревогой.       — Хорошо, тогда ты тоже мне кое-что обещай.       — Вся со внимании.       Кэнью посерьезнел и мягко, но целенаправленно коснулся ее руки. Тонкие белые кисти Савако ломали столько стереотипов и препятствий, что невольно восхищаешься: как же она не пострадала в процессе?       — Продолжай петь.       Абэ внимательно посмотрела на него, а потом — фыркнула. Наигранно, с надменностью — так, что Юкимия усмехнулся. Ну кого она пыталась этим фальшивым пренебрежением обмануть? Его, человека, который ее модельной улыбке учил?       — Скажешь тоже…       — Я серьезно: Миядзаки уже слишком мала для тебя. Надеюсь, скоро побываю на твоем концерте в Токио.       Савако скривила губы и спрятала взгляд. Кэнью почти кожей ощутил, как внутри у нее забурлило смятение. Не зря он сказал про пение, как чувствовал — крамольный вопрос. Но пожалел ли?       Ни разу. Как всегда.       — Я попытаюсь, но ты же понимаешь, что это… Не так просто.       В Токио ей придется начинать с нуля. Но Юкимия знал: если Савако продолжит петь хотя бы ради себя, это уже хорошо. Тогда ее непременно будут слушать и другие. Волшебный голос Абэ Савако привлекал к себе людей, как свет лампы мотыльков. Когда-то он накрепко привязал к ней и Кэнью.       Юкимия вздохнул и легонько потрепал ее по плечу.       — Пойдем, у нас на завтрак омлет.       До ее отъезда оставалось целых пять дней, и Кэнью планировал провести каждую их минуту с исключительной пользой.

***

      Старая, побитая годами машина шумно неслась по ночной дороге, рассекая тьму улицы светом фар. Стрелки на часах неумолимо подползали к отметке «три», и Савако откровенно переживала. В первую очередь за то, что пассажиров в машине было настолько много, что самой Абэ пришлось ехать в багажном отделении.       — Мао, тебя тут выкинуть?       Савако отвлеклась от экрана телефона и, вскинув голову, крикнула:       — Да, у перекрестка!       — Слушай, время позднее уже, давай прям к дому?       — Спасибо, не стоит.       Она тут же подобрала с пола рюкзак и плотно накинула на голову огромный капюшон. Машина, как обычно, притормозила у перекрестка. Савако протиснулась сквозь забившихся в салон, как рыб в бочку, людей с толикой разочарования. Очередная ее маленькая жизнь подходила к концу.       С водительского сидения к ней на свежий воздух выбрался Рен. Достал зажигалку, подкурил сам, предложил Савако:       — Будешь?       — Нет, спасибо.       Рен, рослый двадцатилетний студент, их басист, усмехнулся и сказал:       — Все жду, пока ты поддашься. Крепкая.       — Сигареты вредят голосу.       Басист хохотнул в голос. Запрокинул голову, обнажил ряд белых зубов с ярко выделявшимися клыками — девчонки его любили. Савако он тоже поначалу нравился, но романтический флер очарования довольно быстро схлынул на нет.       — Ты такая бабка. Даже не верится, что тебе всего… Сколько? Пятнадцать же?       — Почти шестнадцать.       — Ой, ну… Слушай, это ведь уже год прошел?       — Да.       Год назад маленькая напуганная Савако пришла по указанному адресу в темный подвал сомнительного ночного клуба, куда ее позвали петь. Идея — настоящий ужас, абсолютное отсутствие здравого смысла. Абэ подозревала, что после того вечера ее по кускам найдут где-нибудь в лесополосе.       Но и представить не могла, что он начнет новую главу ее жизни. К удивлению, счастливую.       — Н-да… Не думаю, что Аки-чан найдет нам вторую такую же певичку.       «Аки-чан» — это Соута. Вот есть Мао, а есть — Савако. И с Аки и Соутой — то же самое. Две части: свет и тень, день и ночь. Ложь и правда.       Что странно, никто из группы никогда не спрашивал, кем они с «Аки-чаном» друг другу приходятся, хотя сходство — фотографическое. Но оно и славно. К обычным людям действительно интереса проявляют меньше: в быту у зевак полно своих забот.       — Не раздумала уезжать?       Однако любая глава рано или поздно завершается. В случае Савако — Мао — вместе с аттестатом об окончании средней школы.       — Увы.       — Может, к лучшему. Кто знает, вдруг мы с парнями тоже скоро вырвемся за пределы Миядзаки…       Рен докурил, и стало совсем тоскливо. Савако нахохлилась, как воробей на морозе, и басист потрепал ее по плечу.       — Давай, не кисни. Ты мне еще два концерта до отъезда должна.       — Не кисни, Мао! — завопили остальные участники группы из окон машины, видимо, устав от ожидания. — Свидимся еще!       Савако усмехнулась и помахала им.       — До встречи, парни!       — Доброй ночи.       Закинув рюкзак на плечи, Абэ развернулась и на выхлопе этого позитива припустила вдоль улицы. Чтобы отыграть обещанные Рену два концерта, в первую очередь ей нужно до них дожить.       А прилагать к этому усилия нужно уже сейчас.

***

      К трем часам ночи Савако добежала до огромной территории частного — своего — дома. Перелезла через высокий забор — к счастью, если знать, куда ставить ноги, можно обойтись без травм. Дальше, слившись с предутренним сумраком, трусцой побежала напрямик к увитой плющом стене. Главное — не попасться на камеры, которые расположены у фасада.       По периметру дома обычно круглосуточно дежурила охрана, и Савако очень хорошо знала систему безопасности, созданную специально для их семьи. Никто из охранников бы ее не тронул, скорее наоборот — тут же бы вызвались проводить к порогу, но меньше всего на свете Абэ хотела именно этого.       Потому что так информация о том, во сколько она вернулась, попадет прямо на стол к отцу. Или хуже — к матери.       Так же ловко, как и по забору, Савако вскарабкалась по крупным кирпичам на уровень второго этажа. Там сообщник — «Аки-чан» — предусмотрительно оставил ей открытое на три четверти окно. План старый, проверенный, но иногда давал осечки. Однажды кто-то из горничных окно предусмотрительно захлопнул, и Савако пришлось лезть прямо на чердак. Ночевать там же.       В этот раз повезло: весенний сквозняк никого не смутил, и Савако ловко запрыгнула на подоконник. Свесила ноги, предусмотрительно стянув обувь, чтобы не шуметь. Дальше — скользящий забег в одних носках, точно на коньках, по кафельному полу.       С минимальным звуком Савако прошмыгнула к себе в комнату, по привычке придержав дверь. Раньше старые петли противно скрипели почти назло — так мать отслеживала, куда и когда ее дети уходили. Недавно они с Соутой их смазали, но въевшуюся за годы осторожность так просто не убьешь.       Раздеваясь на ходу, она поскидывала одежду в кучу. Короткий кожаный топ, плиссированная юбка с цепями, чокер, остальные пошло звенящие украшения — родители убили бы за такой набор. И за макияж, который Савако смывала с помощью предусмотрительно оставленной в комнате бутылки с водой.       Когда она убрала «улики» под дальнюю полку шкафа, второй телефон противно звякнул. «Почти забыла отключить», — подумала Абэ, открывая пришедшее сообщение.       «Как и всегда, потрясающе! В парике тебя совсем не узнать», — восторженно оповещал Юкки.       Абэ коснулась пальцами макушки и резко вспомнила, почему коже ее головы так нестерпимо жарко. Недосып настолько задурманил мозг, что она бы и спать легла вместе с копной смоляно-черных волос.       «Спасибо, что пришел», — быстро напечатала она и, отключив телефон, спрятала его поближе к вещам. Сверху заставила стопками теплых зимних свитеров.       За окном окончательно рассвело, когда Савако все-таки оказалась под одеялом. Голова раскалывалась от боли в висках, но Абэ оставалась неподдельно счастливой. Даже зная, что утром снова начнется ее персональный ад.

***

      — Скажите, пожалуйста, что для вас означает семья?       Мир вокруг плыл. Савако сидела на первом ряду, из последних сил стараясь держать спину прямо. Ладони на коленях, подбородок — чуть наверх. Она периодически попадала в объектив камеры штатного фотографа, поэтому позволять себе сгорбиться или скривиться было роскошью непозволительной.       — Главная поддержка и опора, разумеется. Вообще, я бы хотела дать напутствие всем сидящим здесь девушкам: семья — это самая главная ценность в вашей жизни…       Воспаленные глаза слезились, но Савако радовалась, что за оправой очков этого никто не видел. Когда визажистка матери увидела ее, вздохнула и пообещала: «Ничего, мы все исправим».       Во время этого мероприятия Савако должна была выглядеть утонченно и естественно, что увеличивало объем используемой косметики в три раза. Замазать круги под глазами, накрасить блеклые ресницы так, чтобы они стали похожими на кукольные, выровнять тон кожи…       На фотографиях все должно быть идеально.       — Помните, что все вы здесь — будущие матери. Именно от вас будет зависеть настроение в доме: улыбки детей, уверенность мужа…       Чтобы не слушать лицемерные речи Абэ Суирен, Савако рассматривала убранство актового зала. Шикарные портьеры, лакированная сцена, эстетичное объявление о сегодняшней встрече.       В элитной школе для девочек, куда мать пригласили спикером в рамках очередной предвыборной кампании отца, везде пахло деньгами. Савако воротило: то ли от омерзения, то ли от голода.       — Воспитывайте в себе нежность и доброту. Ведь вы — женщины, ваша задача — нести свет и уют. Я считаю, что только такими усилиями возможно создать почву для уверенности в завтрашнем дне. Это — именно то, ради чего нужна семья.       Ей запретили с кем-либо разговаривать или заглядывать в телефон. Савако отчасти радовалась: после концерта ее голос не до конца восстановился, оставался немного охрипшим. А вот вопрос, касаемо телефона, расстраивал: из-за того, что ей приходилось слышать материнский бред, в крови попеременно поднимались то скука, то злость.       — Благодарим за выступление, уважаемая Абэ-сан! А теперь, если вы не возражаете, давайте сделаем общее фото!       Мучения почти закончились. Савако почувствовала, как от души отлегло, но тут мать повернулась к ней и поманила рукой:       — Дорогая, подойди. Садись рядом со мной.       Суирен улыбалась мягко, но в ее лице Савако мерещился оскал мегеры. Они были похожи, поэтому Абэ избегала перспектив смотреть матери в глаза.       Подсознание настойчиво шептало: «Рано или поздно, ты превратишься в нее». И эта мысль сводила Савако с ума.

***

      Личный водитель матери высадил ее на парковке бальной студии, а после без лишних любезностей повез госпожу Суирен домой. Замученная и уставшая Савако прошла через турникеты и на автопилоте свернула в раздевалку. Переоделась, потуже завязала волосы.       В репетиционной ее ждал брат.       Они уже закончили бальный сезон, но Савако продолжала ездить в студию четыре раза в неделю. Хореографические станки, облицованные зеркалами стены, постоянная боль в мышцах — Абэ ненавидела танцы. Как назло, именно они давались ей легче всего.       Суирен привела их в бальный зал в возрасте пяти лет, и Савако связывала свое чувство ритма именно с этим злосчастным место. Когда детство проходит через счет «раз, два, три», волей-неволей начинаешь слышать мир вокруг.       Они с братом выиграли кучу конкурсов, привезли домой медали и кубки из разных городов. Тем не менее, ничто из этого не пробудило в Савако ту самую любовь. Но она продолжала — потому что танцевать в действительности обожал Соута.       — Привет, — на выдохе сказала она, подлетая к брату.       Абэ Соута слыл таинственным меланхоличным принцем в любом обществе, куда ни приходил. По-аристократически худой — тоже в мать — и бледный, увлекающийся танцами, с грустной челкой белокурых волос. Несмотря на социальную неловкость, им все восхищались, хоть никто Соуту по-настоящему не знал.       Трагедия брата и сестры Абэ заключалась в том, что им с рождения скроили омерзительные роли. Бойкая Савако, которой внушали материнскую участь, эстетику и покорность, мечтала петь. Соута же, из которого отец лепил идеального последователя, с удовольствием бы продолжал танцевать.       Джуничиро разрешил ему дальше ходить в бальную студию, если Соута продолжит справляться с учебой и дополнительными занятиями. Брат из кожи вон вылез, но желаемого добился. Поэтому Савако считала себя обязанной: она уезжала, а подходящую партнершу Соуте так и не нашли. У них, близнецов, всегда в паре был идеальный баланс.       «Может быть, потому что никто не чувствует ритм человеческой жизни лучше тебя?» — спрашивал брат с улыбкой.       Но сегодня Соута молчал и был бледнее обычного.       — Ты как? — настороженно спросила Савако.       Они не виделись с утра, даже завтракали по отдельности. В Савако вцепилась мать, которая ни свет ни заря подорвалась на свое мероприятие, Соута же — уехал на подготовительные курсы. В отличие от сестры, его отправляли учиться в престижную старшую школу при местном университете, где за успеваемость драли три шкуры.       — Все нормально, — после испытывающего взгляда Савако ответил он. — Давай разминаться.       Но даже разминка не смогла сгладить возникшую между ними неловкость. Всегда собранный Соута не попадал в ритм, сбивался и словно мыслями был далеко не здесь. Савако вытерпела десять, пятнадцать, двадцать минут. Затем выключила музыку и спросила в лоб:       — Что случилось?       Соута опять не ответил. Поэтому Савако шагнула к нему ближе, встав едва ли не вплотную, и недовольно зыркнула исподлобья.       — Горничные передали отцу, что на подоконнике был след, — наконец тихо признался брат.       Савако сначала не поняла.       — Он передал службе безопасности, чтобы проверили камеры. И те нашли, как кто-то в черной кофте ночью засветился на записи.       А после этих новостей у нее обмякли руки.       — Нет… Я не могла…       — Буквально на пару секунд. Ему было достаточно.       Она почувствовала, что как в легких стремительно начал заканчиваться воздух. Паническая атака подкралась незаметно, как хищник, безупречно выследивший жертву. «Черт, черт, черт…»       В себя Савако пришла, только когда почувствовала, как ладони брата обхватили ее щеки и заставили вернуть внимание.       — Я скажу, что это был я. В темноте все равно никто не разберет, а в мешковатой одежде нас по силуэту никто не отличит.       — З-зачем? Ты чего?..       — Пусть выместит злость на мне. Будет куда хуже, если он узнает, что это была ты.       Соута говорил спокойно и уверенно, но даже сквозь пелену паники она видела страх в его глазах.       Брат тоже, как огня, боялся гнева их отца.

***

      Крики начались не сразу, но быстро. Не больше десяти минут с момента, как Соута покинул обеденную комнату и вслед за хмурым, как небо в октябре, Джуничиро скрылся в кабинете.       Савако оставалась за столом и смотрела, как трясутся ее пальцы. Почти в такт раздававшемуся на весь этаж крику:       — Ты хотя бы понимаешь, как сильно меня подставляешь?! Чего, черт возьми, тебе не хватает?! Где ты по ночам шляешься?!       Голос его звоном отражался от стен и пронизывал до костей. Не в силах терпеть осознание, что брат глохнет и вязнет в обвинениях из-за нее, Савако подскочила с места и начала ходить из стороны в сторону, как мятежный пленник.       — Сядь, — властно приказали ей с другого конца стола.       Скучающе подперев щеку кулаком, Суирен сделала еще один глоток шампанского. Вопреки пересудам, ничто в мире не испортило ее внешность: ни время, ни тяжелые роды, ни пристрастие к алкоголю. Несмотря на возраст, она оставалась стройной и очень привлекательной.       По мнению окружающих, конечно. Савако же не знала человека более отвратительного, чем мать.       — Как ты можешь это терпеть? — обреченно спросила она скорее в пустоту, чем у Суирен. — Он же ничем не заслужил такого отношения?       — Заслужил.       — КАК ТЫ ПОСМЕЛ ПОЗОРИТЬ МЕНЯ, ПАРШИВЫЙ ЩЕНОК?!       Савако замерла, словно голос отца материализовался и встал между ней и матерью, как что-то живое. «Это все из-за меня, это все из-за меня…»       Она переживала, что совсем не слышит, о чем говорит Соута. Говорил ли брат вообще? Или молча терпел эту истерику?       — Он твой сын, — нервно, трясясь от злости, напомнила Савако. — Неужели твое сердце за него не болит?       — В первую очередь — он его сын.       И хотя Суирен произнесла эту фразу действительно спокойно, Савако почувствовала, что проигрывает. Потому что мать вытащила из рукава тот козырь, который дочери крыть было нечем. Безжалостную жестокую правду.       Суирен встала и, поиграв меж пальцами ножкой бокала, подошла к окну.       — Вы — два мерзких паразита, разрушивших мою жизнь. Не ври самой себе, своим рождением вы оба это заслужили.       В детских сказках бедных беззащитных детей обычно истязала коварная мачеха. Но в реальности Савако и Соуту больше всех на свете ненавидел самый родной им человек.       — Тебя никто не просил нас рожать. Не перекладывай на нас ответственность за свой выбор!       — Не просил, — покачала головой Суирен. — Ваш папаша вынудил меня это сделать.       Она залпом допила шампанское и резко, как молния, швырнула бокал в стену. Тот раскрошился на тысячу осколков — так же, как изо дня в день разбивалось сердце Абэ Савако.       — Сначала мою жизнь разрушал только он, — все так же глядя в окно, напомнила Абэ-сан. — Заставил меня бросить модельную карьеру, потому что жене политика не пристало позировать в нижнем белье. Затем закрыл в четырех стенах и насиловал без остановки, чтобы пустить корни окончательно. А потом… Появились вы и выпили из меня все соки. Сначала физически, позже — и фигурально.       Наконец Суирен обернулась. Лучше бы она этого не делала: в глазах женщины было столько безмятежности, что Савако споткнулась в своих же убеждениях — а вдруг все, о чем мать говорила, было явью?       — Поэтому я не выношу, когда ты строишь из себя жертву. Ты ведь такой же монстр, как он, — склонив голову, закончила тираду Суирен. — Кровь от крови своего отца. Дьявол от дьявола.       — Ненавижу тебя, — сквозь зубы прошипела Савако.       — Не сильнее, чем я тебя.       Савако не помнила, с какого возраста знала об этом. Может быть, с самого рождения — Суирен никогда не скрывала своих чувств. Интеллигентная фамилия Абэ пересекалась с трепетным словом «семья» только на фотографиях для журнальных статей. Фальшивый блеск и искусственный лоск тщательно скрывали ненависть, которую несчастные родственники питали друг к другу.       И все равно, сколько бы раз Савако не вспоминала об этом, больно становилось всегда. Точно ей снова и снова становилось лет пять, а материнская глухота к родительским чувствам разрезала плоть безжалостней ножей.       — Одно меня радует, — с маленькой улыбкой добавила Суирен. — Ты от этого не сбежишь. Как и меня, тебя тоже насильно отдадут кому-то выгодному. Как и мне, тебе придется рожать ему ублюдков. Не беспокойся — твой папаша-монстр уже присмотрел выгодную партию.       Все слова встали у Савако поперек горла. В ее силах оставалось лишь набычено смотреть на мать, шумно дышать и беспомощно сжимать кулаки. Так не может быть, так не должно быть, разве такое вообще реально?..       Из ступора ее вывел внезапный крик Соуты. Как заведенная, Савако обернулась и пулей вылетела за порог. Не помня себя, она добежала до отцовского кабинета и рванула ручку двери на себя. Любой страх и смятение пасовали перед переживаниями за брата — единственного человека во всем мире, который был ей по-настоящему близок.       Она оказалась внутри как раз в момент, когда отец, вцепившись Соуте в груди, ударил того коленом в живот.       — Не трогай его! — истошный визг опередил ее мысли.       — Са… Вако… — прохрипел Соута, падая на пол. — Ты зачем…       Но Савако опять парализовал страх. Отец оглянулся на нее медленно, как отвлеченный от раздирания мяса медведь.       Джуничиро она воспринимала как данность, совершенного чужого незнакомца, с которым по иронии судьбы вынуждена делить кров. Между ними никогда не было откровенных разговоров, и порой Савако казалось, что отец даже не помнил о ее существовании. Но в словах Суирен имелась правда: Джуничиро о дочери не забывал. Периодически вытаскивал в свет, как из кладовки, для реализации своих задач.       Она действительно была просто одним из его активов. Шахматная фигура на клетчатой доске для игры в жизнь.       В тот вечер поговорить по душам снова не удалось. Савако не успела даже пикнуть, а отец уже ударил ее наотмашь тяжелой рукой. Она рухнула на пол, как кукла, которой подрезали ниточки, в полете взмолившись: «Лишь бы не сломать очки!»       — САВАКО! — крикнул Соута уже во весь голос.       — А твое дело — просто молчать! — рявкнул Джуничиро упавшей ему под ноги дочери.       Отцовская пятерня удачно пришлась на скулу. Не успев сгруппироваться, Савако при падении ушибла еще и локоть. Она уткнулась лбом в паркет, жмурясь, точно в надежде загнать назад выступившие слезы боли. Не плакать, не плакать — это только сильнее его разозлит…       К счастью, отец отвлекся.       К несчастью — на то, что у Соуты начался приступ.       — Детский сад… — в сердцах фыркнул Джуничиро и с досадливой торопливостью покинул кабинет.       Савако выждала несколько секунд, отлипла от пола и на четвертеньках подползла к распластавшемуся неподалеку брату. Все тело Соуты билось в судорогах, глаза закатились, и без того бедная кожа сделалась почти прозрачной.       Дрожащими руками Савако сняла с него очки, расстегнула верхние пуговицы на рубашке, едва-едва касаясь взмокшей от испарины шеи. Ее уже давно не пугали эти приступы, хоть брат и выглядел так, словно из него изгоняли демонов. Больше она переживала за самого Соуту — как скоро он отойдет и будет ли в состоянии делать что-то либо после пика мучений.       Взяв себя в руки, Савако шумно вдохнула и начала петь. Старую колыбельную, которую включали в детской, когда они были совсем малышами. Мелодия, ассоциирующаяся с детством, всегда успокаивала Соуту. Им было лет семь, когда брат признался: это — его самая любимая песня на свете.       Потому что ее часто неосознанно напевала Савако.       На самом деле без Соуты она бы никогда и не пела. Все благодаря и ради него — ведь именно он познакомился с гитаристом группы Рена и протолкнул свою «знакомую» им в новые солистки. Без брата не было бы трех четвертей того, чем Савако по сути стала.       — Зачем ты вмешалась? — сипло спросил Соута, когда пришел в себя. — Я же просил молчать…       Савако не ответила: только криво улыбнулась и с трепетом пригладила ему влажную челку.       — Теперь синяк будет, — сказал брат, мягко касаясь ее скулы.       — Замажу. Не первый раз.       Это было сказано не с грустью, скорее с обыденностью. Сколько всего скрывали умелые руки визажистов перед их выходами в свет? Пальцев не хватит, чтобы сосчитать.       — Иногда я ужасно боюсь, что стану таким же, — признался Соута, с близоруким прищуром рассматривая потолок.       — Не бойся, — сухо отозвалась Савако. — Не станешь.       Хотелось бы ей уверить, что они — не их родители, а судьба их будет совсем иной. Но в голове Савако почему-то все еще стоял голос матери.       «Ты ведь такой же монстр, как он. Кровь от крови своего отца. Дьявол от дьявола».       Соуте прилетело из-за нее. А она малодушно побоялась признаться в этом отцу. Спасала свою шкуру.       Они не станут такими же, как родители — они окажутся намного хуже. Потому что каждое новое поколение всегда превосходит предыдущее.

***

      Легкие защипало, и Савако позволила себе наконец вынырнуть со дна ванны. На город вновь спустилась ночь, дурацкий день подошел к концу.       Послезавтра она обещала Рену отыграть еще один концерт, но произошедшее с Соутой отбило у Абэ желание сбегать из дома. Весь год Савако была осторожной: гримировалась, придумывала ложное алиби, спала по три часа в сутки. Все, лишь бы сохранить в тайне свои песни.       Бывало, мониторя второй телефон на предмет весточек от брата, она срывалась домой прямо в середине концерта. Получается, теперь ей придется отказаться от них вовсе? Но не будет ли это предательством Соуты, который стольким пожертвовал ради ее увлечения?       Грудь раздирало от душевной боли. Савако была близка к тому, чтобы разбить голову о край ванны, лишь бы не думать. Но вместо этого потянулась к приготовленному заранее лезвию.       В их семье каждый по-своему справлялся с невыносимостью бытия. Отец — выпускал агрессию, как голодного тигра, наружу, чтобы не сойти с ума. Мать топила горе в алкоголе. Соута курил, как бешеный.       Савако же решила поменьше губить мир вокруг и сконцентрировалась на себе. Попробовала однажды перебить тупое ноющее чувство в сердце ударом по стене. Раз, два, три — и непрерывный вой в голове заглушался теперь лишь при виде выступавшей крови.       «Не сильнее, чем я тебя».       Савако царапнула лезвием по плечу.       «А твое дело — просто молчать!»       Провела по тому же месту снова, надавливая сильнее. Боль заскользила по телу маленькой змейкой, переманивая внимание на себя.       «Иногда я ужасно боюсь, что стану таким же».       Савако запрокинула голову, позволяя слезам одной за другой стекать в уши.       «Как было бы славно, если бы меня вообще не существовало…»

***

      Отец отправил ее в Токио под присмотром телохранителя. Ямамото отслужила в Силах Самообороны, водила машину и, согласно общественной легенде, требовала Савако называть ее тетей.       Джуничиро снял им квартиру. Ямамото привезла с собой пса — крупного породистого далматина, с которым нужно было гулять дважды в день. Савако привыкла просыпаться под его недовольный лай.       Перспектива оказаться подальше от отца и Миядзаки обернулась для Савако еще более тесной клеткой. Тут она, без Соуты и Юкки, стала по-настоящему одинокой. В таких условиях она, разумеется, не смогла продолжить петь, но умудрилась найти другое занятие по душе.       Токио — большой город. И мероприятия здесь устраивались с размахом. В том числе и концерты.       Все группы, которые не доезжали до их города, теперь пели в непосредственной близости к Савако. Разделяла их только бдящая, как коршун, Ямамото. Стоило отдать ей должное: охранник из нее вышел отменный даже по меркам привыкшей к побегам Абэ.       В первый раз Ямамото закрыла ее дома, поиздевавшись прямо на пороге. Позволила создать декорации, убедиться в надежности плана — и буквально развернула обратно в свою комнату.       — Нет в вас ничего компанейского, госпожа, — хмыкнула женщина, привалившись к дверному косяку. — В любой авантюре должен быть подельник.       Савако поняла ее намек. Несмотря на риски утечки информации к отцу, она решила с Ямамото сотрудничать.       Ямамото оказалась жадной, падкой до роскошки хабалкой. Чтобы купить ее молчание, Савако отдавала ей деньги и всякие украшения, которые тоннами покупала мать. Ей не было жалко эти мелочи, но сам факт зависимости от Ямамото тяготил.       С другой стороны, только благодаря такой связи она и начала чувствовать себя живой.       — А ты как считаешь, Абэ-сан? Абэ-сан?..       Савако вздрогнула, выныривая из мыслей.       В новой престижной школе учились дочери куда более важных персон, чем ее отец, что позволило Савако слиться с толпой. Тут к ней было пониженное внимание, но обязательство общаться с нужными людьми не пропало. По неписаным правилам Савако тратила на подобных целый обеденный перерыв.       — Извините, не расслышала. Спала плохо.       — Мы говорили о Хаяши Нао из класса 2-4. Ее сегодня снова вызывали к завучу.       Ах да, Хаяши Нао.       Будучи представителем немногочисленной группы тех, кто попал в школу не за благородное происхождение, Хаяши часто становилась объектом местных сплетен. Ее пригласили учиться на праве спортивной стипендии, и Нао всем запомнилась тем, что не умела держать язык за зубами.       Среди вылизанного до блеска общества лицемеров Хаяши была единственной, кто не боялся говорить правду в глаза. Савако в какой-то степени ее за это даже уважала.       Но обычаи оставались обычаями.       — Опять кому-то нахамила, — бесцветно ответила Савако, поведя плечом. — Хаяши ведь вообще берегов не видит.       Хоть тяга Хаяши к честности и заслуживала восхищения, характер в целом у Нао оставался прескверным. Впервые ее отправили на воспитательную беседу из-за драки, во второй раз — за ссору с учителем прямо на уроке. Вопреки всему, Савако бы не хотела с ней пересекаться.       Но у судьбы на всех свои планы.

***

      — Это правда, Абэ-кун?       Мерзкий червяк холода грыз ей внутренности. Савако почувствовала, что задыхается: сначала подумала, что это невысказанное тяжелит грудь, а потом осознала — ей ведь нечего говорить.       Что ей сказать?       «Они все доложат отцу. Он вернет меня в Миядзаки. Закроет дома и убьет. Реально же убьет».       Тело скрутило в позыве снова разрезать кожу — естественная реакция, чтобы избежать нараставшей душевной боли. Пепеля взглядом пол в директорском кабинете, Савако поняла, что в глазах начало темнеть. Как при обмороке.       Нельзя. Домой нельзя.       — Я вас поняла.       Состояние — прямо как тогда, когда отец избивал Соуту за ее провинность.       Суирен оказалась права: дети Абэ Джуничиро несут окружающим одни страдания. Она, Савако, обречена за этот грех на постоянное чувство вины.

***

      Когда тренировка закончилась, Савако забилась в угол раздевалки и осталась там до тех пор, пока остальные чирлидерши не ушли. Ей, привыкшей к постоянному уединению, в «Синей тюрьме» очень не хватало личного пространства.       Юкки заваливал ее сообщениями, выведывая подробности прошедшего дня. Несмотря на переезд, общаться меньше они не стали. К тому же, возвращаясь на каникулы в Миядзаки, Савако старалась вести себя исключительно прилежно, чтобы не загреметь под очередной арест и побольше времени провести с другом.       Она не скрывала от него свое участие в проекте, но по разумным причинам товарищи не пересекались. Только переписывались — и Савако была благодарна этим текстовым обменам, потому что без них точно бы сошла с ума.       Подружек среди группы поддержки она себе не завела. С другой стороны, в чирлидинг Абэ пришла с исключительно практической целью.       «Короче, парни остались в восторге после вашего сегодняшнего дебюта», — писал Кэнью.       Савако прочитала это и почему-то сразу подумала о Карасу.       Странно, Юкимия ведь по-любому ей о нем писал, но в голове Абэ ничего не щелкнуло. Была слишком занята своими делами, а здесь раз увидела — и сразу вспомнила. Как будто свет включили: поздний вечер, прошлогодний концерт, толкучка у гардероба.       Все-таки Фортуна редкая шутница. Стольких людей в большую синюю коробку решила вместе запихать.       Будь возможность, Савако бы встретилась с Карасу еще раз. Хотя бы просто поговорить — на большее рассчитывать все не выйдет. Дело даже не в запрете организаторов «Синей тюрьмы», дело в ней самой.       Но вместо этого Савако оказалась вынужденной коротать часы в обществе Хаяши Нао.       Их первая встреча, после вынужденного «перерыва», случилась внезапно. Потом, правда, Савако думала: а кого «Синяя тюрьма» должна была позвать, если не Хаяши?       — Странное дело: ты просто появилась, а мне как будто в лицо плюнули.       Они пересеклись в коридоре, обе нагруженные сумками, только прошедшие регистрацию по прибытии. Абэ вздрогнула и, чуть не выронив из рук пакет, оглянулась.       Крепко сбитая, чуть смуглая Нао с ней поровнялась. Обманувшись ее спокойной походкой, Савако взглянула Хаяши в глаза и вспомнила, как при последнем разговоре Нао обещала ее убить.       — Здравствуй, Хаяши.       — Исчезни, Абэ, иначе я за себя не отвечаю.       Савако поджала плечи и заметила:       — Увы, мне уже поздно уходить.       Нао остановилась. В темно-синих глазах сверкнули молнии, и Абэ отшатнулась, испугавшись. Хаяши Нао обладала удивительным талантом бить в лицо без предупреждения войны.       — Успокойся, — цыкнула Нао, — я сдерживаюсь. Пока что.       Савако проглотила вязкую слюну.       — Понятия не имею, что тебе тут понадобилось. Но если будешь поменьше открывать рот, так и быть: попытаюсь не вспоминать, как ты сломала мне жизнь.       Абэ дернулась, невольно призывая призрачный образ матери. Фраза, которая будет преследовать ее до самой смерти.       Но теперь Савако не могла обижаться.       Ведь она действительно сломала судьбу Хаяши Нао.

***

      Когда она получила письмо, то правда удивилась.       «Уважаемая Абэ Савако, Вам пишет специалист маркетингового отдела футбольного проекта «Синяя тюрьма». С радостью сообщаем, что Ваши выступления на соревнованиях по бальным танцам привлекли наше внимание…»       Савако не занималась танцами целую вечность и подозревала, что автор письма больше заинтересован в ее отце. Обычно так глубоко в медиапространство копали только журналисты.       Она дочитала до конца абзаца и запнулась о слово «чирлидинг».       Вспомнила Хаяши Нао.       «За успешное выступление каждый участник группы поддержки получит гонорар в размере…»       Савако закрыла вкладку, но думала о ней следующие четыре часа.       Договориться с Ямамото оказалось несложно: она просто взяла с Савако обещание являться домой раз в неделю для отчетности и дорогущее колье, цену которого не знала сама Абэ. Сложнее было придумать, как передать гипотетический гонорар Хаяши.       Да, эти деньги не искупят вину Савако перед Нао. Но это единственный способ Абэ попросить прощения.       Самостоятельно.       Без гнилой помощи отца.