Мурмурация

не скучай по мне, забудь, оставь в прошлом, никогда больше не подпускай к себе; мне от тебя ужасно тошно и это не изменить.

***

      Что-то не так. Что-то определенно не в порядке. Только вот от рассеянного взгляда Маринетт сейчас ускользает абсолютно все. Именно поэтому девушка, медленно втягивая в одну секунду похолодевший воздух, пыталась зацепиться в комнате хотя бы за опустевшие полки. Чтобы в сознании отпечатались хоть какие-то (едва уловимые) образы. Потому что сейчас все казалось чужим. Далеким. Холодным.       У Хлои Буржуа были очень холодные руки.       Дюпен-Чен никогда ни с кем не встречалась с полной отдачей и надеждой на будущее — все ее отношения больше походили на детские игры. А с Хлоей все казалось по другому. Потому что это — самая настоящая связь. На физическом уровне. Молекулярном. На уровне атомов и частиц — и у Маринетт сводило мышцы живота. Потому что от подобного поведения Буржуа было не просто тошно, а ужасно больно.       Все тело Маринетт превратилось в один единственный комок боли. — Не отвечает, — Раздосадованный Агрест выпустил телефон из рук, устало прикрыв глаза. Всю ночь Адриан пытался дозвониться Хлое, буквально названивая ей каждую секунду. Все вызовы переводились на автоответчик. — Ну разве так можно вообще? — То ли самому себе, то ли скрытой в сумраке «справедливости» сказал парень, обессиленно рухнув на заправленную кровать Буржуа. Она все еще хранила кисло-сладкий запах золота. — Это похоже на нее? — Без тени издевки спросила Алья. С Хлоей у них сложились дружественно-натянутые отношения, однако Сезер действительно по-человечески переживала за Буржуа. В основном это было связано, естественно, с состоянием Маринетт. Ну не могла Буржуа просто взять и пропасть! Исчезнуть.       И ведь не предупредила даже.       Просто растворилась.       Дюпен-Чен, кажется, сейчас находилась в вакууме. Не слышала ничего, не видела, не чувствовала. Возможно, будь на месте Хлои кто-то другой, она бы уже разрыдалась, прижимая к груди мокрую от слез подушку. И стресс бы мороженым заедала — тоннами мороженого. Только вот Буржуа другое — пустоту, оставленную в груди Маринетт Хлоей не залечишь какой-нибудь комедией и упаковкой конфет. После Буржуа остались руины.       Время лечит, да? А Дюпен-Чен им только задыхается.       Ее тошнило. И когда эта боль стала невыносимой, она резко сорвавшись с места, выбежав в общий коридор, и направилась в ванную. Хотелось вырвать из груди — наизнанку вывернуть — все то, что Буржуа ей подарила. И этот запах горечи все еще оседал на губах. Неприятно и больно. Маринетт чувствовала себя преданной, брошенной, оставленной. А что она, собственно, ожидала?       Что Хлоя Буржуа вдруг окажется невероятно теплой и отзывчивой?       Буржуа — сука.       И Маринетт знала это с самого начала. Только отрицала, почему-то, будто бы верить совершенно не хотела в то, что существуют настолько гнилые люди. Слепо верить в чью-то доброту — глупо. А Дюпен-Чен верила. С головой кинулась в этот океан сладких речей и горького меда. Ей даже не страшно было — потому что Хлоя Буржуа ее собственный мир. Ее вдохновение. Ее небо, земля, солнце.       Буржуа — солнце.       И Маринетт сгорела дотла.       Девушка не знала, сколько времени провела на холодном кафеле в общей душевой, но обеспокоенная Алья вытаскивала ее оттуда на своих плечах. Дюпен-Чен совершенно не контролировала собственное тело — ноги будто бы ватные, а перед глазами молочная дымка тумана. Хотелось исчезнуть. Точно так же, как сделала Буржуа.       Только Маринетт не сделала бы этого ни при каких обстоятельствах — потому что это подло. Глупо. Нелогично и совершенно не похоже на нее. А еще Дюпен-Чен никогда бы не заставила своих друзей страдать. Хлоя — другое.       С Буржуа всегда все не так. И Маринетт была слишком зла, чтобы выяснять причины такого поведения девушки. Ей просто хотелось истошно кричать. Выть. Боль — невыносимая. У предательства голубые глаза. У предательства теплое золото волос.       У предательства имя Хлои.       Когда в жизни человека происходит что-то серьезное, способное пошатнуть нормальное (уравновешенное) состояние, организм всеми силами пытается оградить себя от боли, чтобы не разрушиться окончательно. И тело Маринетт справлялось так хорошо, как только могло. Разум — отключен. Полностью. Она чувствовала себя выжатой до последней капли. Сегодня Маринетт Дюпен-Чен умерла.       «Как глупо.» — пронеслось в голове голосом Буржуа.       «От разбитого сердца еще никто не умирал.»       Только вот легче ей от этого совсем не стало.

отрицание.

      Адриану, кажется, было чуть ли не хуже, чем Маринетт. Только вот он старался держаться — либо для Дюпен-Чен, либо для самого себя (а, может, и вовсе для Хлои). Буржуа бы не простила подобного акта слабости. Агрест старался как можно чаще появляться в комнате Маринетт, чтобы убедиться, что девушка в порядке. Он окружал ее заботой, будто Дюпен-Чен была хрустальной и могла разбиться от любого дуновения ветра. От любого неправильного движения. Парень постоянно улыбался, всегда интересовался состоянием Маринетт и медленно таял. Будто первый снег на мокром асфальте. Он был гораздо сильнее девушки — да и знал Буржуа слишком долго, чтобы злиться. Потому что точно знал, что Хлоя вернется. Надеялся, по крайней мере.       Дюпен-Чен была уверена, что ничего с ней произойти попросту не может.       Маринетт будто бы не до конца понимала, что произошло. И почему сердце так предательски ныло, сжимаясь (с диким треском в висках) и расслабляясь (с болью в легких). Из-за состояния Дюпен-Чен переживали абсолютно все — даже обычно отстраненный Луука пытался помочь всеми силами, приглашая Маринетт на абсолютно все выступления. Только вот ей было совсем не до этого. Однако Дюпен-Чен соглашалась — невежливо отказываться от приглашения. Особенно когда в глазах людей напротив видишь лишь свое убитое выражение лица.       Луука старался говорить рядом с ней тише. Будто боясь разбить громкостью своего голоса. И это казалось странным абсолютно всем — только не Маринетт. Нет. Ее голова была забита совсем другим. Совершенно.       Неловко проведя по струнам рукой, парень повернулся к Дюпен-Чен, пытаясь уловить малейшие изменения на лице девушки. Вот только была девушка совсем не здесь, безэмоционально глядя в пустоту. От такого вида у него все в животу стянулось в тугой кому — будто вся боль Маринетт передалась Лууке за одну секунду, как только он взглянул в небесную синеву ее глаз. — Слушай, — Он неловко кашлянул, подвигаясь ближе. Дюпен-Чен моргнула несколько раз, обращая на него все свое внимание. Улыбка крошилась первым снегом. — Не хочешь сходить куда-нибудь после концерта? — Луука отвел взгляд в сторону. — Мы все вместе идем на устроенную Адрианом вечеринку, — На выдохе произнесла девушка, будто бы констатируя всем известный факт. — Нет, — Голос дрогнул. — Я имел ввиду…может, мы вдвоем, — Он неловко коснулся запястья Маринетт, пытаясь сжать ее пальцы. Девушка дернулась, будто бы коснулась раскаленного металла.       Все тело пробил электрический разряд, заставивший Маринетт подскочить на месте от неожиданности. Она испуганным взглядом скользнула по встревоженному лицу Лууки. Он выглядел виноватым. Все тело Дюпен-Чен окутала мелкая морось, заставившая сжаться от холода — Боже, как же холодно ей было. В груди все пекло, разрывало на кусочки тело от одного лишь имени. Грачи истошно вопили — кружили над головой, желая вырвать из груди кусок отмершей плоти. — Я не могу, — Дрожащими губами произнесла темноволосая, прижимая руки к груди. — У меня есть девушка.       Луука понимающе кивнул.       Маринетт не могла в это поверить.

гнев.

      Дни тянулись мучительно долго для всех, кроме Маринетт. Она будто бы следила за происходящим со стороны, совершенно не втягивая себя во всю эту историю. И каждый раз, просыпаясь или засыпая, она грела в тонких руках крупицу надежды, сжимая ее в длинных пальцах. Было ощущение того, что Дюпен-Чен все еще цеплялась за прошлое — так и было. Потому что невозможно так просто отказаться от человека, которого любишь всей душой. А Маринетт любила — действительно любила. Это были не сладкие речи, не попытки объяснить свое состояние и даже не попытки перестать чувствовать себя одинокой. Маринетт ее действительно любила. До боли. Потому что любовь — это всегда больно. И будто бы самая настоящая мазохистка Дюпен-Чен требовала лишь большего. Она бы все на свете отдала, лишь бы коснуться Буржуа еще раз.       Мысли о Хлое грели изнутри терпким вином.       Так прошла неделя.       Дюпен-Чен даже не заметила пролетевшие мимо нее дни. Ходила на пары, проводила время с друзьями. Гуляла. Только вот блокнот с эскизами, почему-то, стал пустовать, покрывшись мелкой трещиной пыли. Маринетт сбрасывала все на недостаток времени — когда ей рисовать, если каждая секунда жизни занята? Но раньше ее это совсем не волновало. Девушка всегда находила свободную минуту, чтобы потратить ее на заполнение белоснежных листов — идеи сочились из нее самым настоящим потоком драгоценных камней.       Дюпен-Чен верила, что справилась. С ней все было в порядке. Хлоя же не центр мира, в конце концов! Без нее можно жить. Раньше же жила как-то. Справлялась.       Тогда почему ее так разозлил один единственный взгляд на то самое платье?       Сидя в своей — теперь это только ее— комнате, Дюпен-Чен пыталась сконцентрироваться на учебе. Но когда взгляд девушки уперся в ярко-красную ткань, ей захотелось кричать. Злость закипала бурлящей пеной на подкорке сознания, выливаясь жгучей магмой на пол. Рывком подбросив себя со стула, Маринетт схватила подол платья, сжимая ее в цепкой хватке рук. От него пахло пустотой и отчаянием.       Красный — цвет беспомощности и боли.*       Губы дрожали, сердце беспощадно ударялось о ребра, пытаясь разбить их в щепки — так и нужно. Так правильно. В носу неприятно щипало, глаза пекло — слезы собирались прозрачной пленкой. Дюпен-Чен в одно движение оторвала полоску ткани от платья — только вот не помогло это совсем. Гнев рассыпался искрами. Жег кожу. Хотелось кричать. Вопить. Громко-громко. Треск ткани заполнил помещение вязким дегтем, переплетаясь с криками Маринетт.       Чтобы она услышала.       Чтобы она почувствовала.       Маринетт думала — нет, знала, точно знала — что Хлоя совсем не переживает. Иначе как объяснить то, что она ни разу так и не ответила на звонок? Не прочла сообщение? Возможно, на сообщения Адриана она могла не отвечать. Но на звонки Маринетт?! Где девушка оступилась? Чем заслужила подобное?       Может, Буржуа так и хотела сделать с самого начала.       Ворваться в скучную и пустую жизнь Дюпен-Чен. Стать для нее солнцем — а потом исчезнуть. Раствориться — а точно ли Хлоя была настоящей? Мог это быть страшный сон, поселившийся в подсознании Маринетт?       Нет.       Все, что происходило до этого момента, действительно было настоящим. Все касания. все поцелуи. Все слова.       Холод скользнул по острым лопаткам.       Она злилась так сильно, что челюсть сводило. Мышцы наливались свинцом. И каждое движение — жаркое, раскрепощенное — впивалось в сознание иглами. Маринетт даже не соображала. Просто металась загнанным в клетку зверем и пыталась справиться. С ней же все в порядке. Только вот почему она выпустила весь свой гнев на несчастный кусок ткани Дюпен-Чен не знала. Слишком много вещей напоминали ей Буржуа.       Слишком много боли вызывал лишь привкус ее имени.       Тем же вечером Адриан нашел Маринетт на полу, окруженной разорванными в клочья кусками ткани.       Маринетт не могла это принять.

торг.

      Мысли путались, и речь Габриэля Агреста терялась на полпути в сознании Дюпен-Чен, не вызывая никакой активности в ее голове. Будто бы плевать ей было на слова преподавателя совсем. Может, так оно и было. Тетрадь девушки пустовала — лишь несколько фраз кривым почерком растекались по белым листам. Адриан недовольно поджимал губы — ему теперь приходилось вести конспекты за двоих. Алья попросила. Да и сам он был совершенно не против — хотелось хоть как-то помочь Маринетт. Отплатить ей за ее доброту тем же.       Дюпен-Чен рассыпалась на глазах. Таяла и умирала. После того случая, когда Агрест нашел ее в комнате чуть ли не рвущей кожу на груди, прошло всего несколько дней. И улучшений в ее состоянии он не заметил.       Декабрь в этом году выдался на удивление холодным.       Может, Дюпен-Чен и хотела бы начать ее ненавидеть. Вот только не могла — будто тело на физическом уровне отрицало всю ненависть к Хлое. Будто вся вселенная была против этого. А жить с этой болью с каждым днем становилось все невыносимее. Хуже и хуже.       Маринетт сглотнула. Она совершенно не обращала внимание ни на что. Мысли копошились в голове роем маленьких муравьев, заставляя девушку то и дело ежиться от осознания. Сделав глубокий вдох, она попыталась вернуться в реальность. Перед глазами все плыло. Ее тошнило — воздух сжался.       А если бы Маринетт была лучше?       Хлоя бы ушла, если бы Дюпен-Чен была действительно достойна ее?       Осознание больно оцарапало глотку металлическими шипами. Девушка медленно качнула головой, будто бы соглашаясь с только что возникшим в ее голове образом. Маринетт закусила губу — глаза неприятно защипало. Она не знала, что ей делать.       Становиться лучше.       Да, именно так она сможет ее вернуть. Маринетт справится — если вырвется, если станет достойной Буржуа. Если станет той, на кого Хлоя сможет действительно положиться. Если Дюпен-Чен будут восхищаться. На кон поставит всю себя, лишь бы вернуть время назад. Отмотать на несколько месяцев назад. Маринетт справится — справится. Точно. И все будет хорошо — всегда было.       Маринетт не могла это отпустить.

депрессия.

      Кажется, у нее из-под ног действительно ушла земля. Холод давно поселился в груди, где раньше абсолютно все пространство было выделено лишь для нее. Цветы амелии проросли сквозь вены. И оттенок такой нежно-розовый. Будто кровь на снегу. Горячая кровь на белом покрывале снега. Только вот в Лондоне снега было невероятно мало — мелкие снежинки опускались на город и тут же таяли, растворяясь мелкими крупицами. Хлоя заставила Маринетт полюбить зиму. Полюбить холод.       А потом исчезла.       Черт возьми.       Выходить никуда не хотелось. Общаться — тем более. Зимние каникулы Дюпен-Чен собиралась провести запертой в комнате. Одинокой. Чтобы никто даже не пытался разрушить ее металлический купол, встревая теплыми словами и попытками поддержать. Но у вселенной — у Альи — были совсем другие планы. Рывком открыв дверь, Сезер влетела в помещение бешеным ураганом. — Господи, — Испуганно выдохнула она. — Ты жива.       Жива, конечно.       Маринетт смотрела в потолок пустым взглядом и надеялась, что на нее с небес обрушится метеоритный дождь. Вот только ничего такого не происходило — и девушка просто неподвижно лежала несколько часов. А проснулась она в обед. — Так, — Алья хлопнула в ладоши, не давая Дюпен-Чен даже на секунду забыть о ее присутствии. — Подъем, страна. Ты вообще собираешься праздновать Рождество? — Родители улетели в отпуск, — Едва слышно (на автомате) ответила девушка. — Останусь здесь. Ничего страшного.       Ничего страшного, по сравнению с тем, что Буржуа бросила ее без каких либо объяснений. Ничего страшного, по сравнению с войной и голодом. Ничего страшного, по сравнению с гневом Сезер. Алья рывком скинула одеяло с Маринетт. Тело Дюпен-Чен тут же покрылось мурашками. — Значит, будешь праздновать с нами. Подъем, я сказала!       Маринетт действительно не понимала, почему Алья до сих пор с ней возится. Будь на ее месте Дюпен-Чен, она бы, скорее всего, сдалась. Потому что это невозможно — невозможно смотреть на то, как человек медленно рассыпается на глазах. Превращается в пыль. В пустое место. Алья думала совершенно иначе — может, именно поэтому сейчас старалась вытолкать Маринетт из ее кровати. — Мы только тебя и ждем! — Не унималась девушка, наконец, стянув Маринетт на пол. Дюпен-Чен обреченно простонала, прижимая к груди колени и утыкаясь в них подбородком. — Так! Отставить! Она не достойна того, чтобы убиваться вот так.       Хлоя Буржуа была достойна целого мира. — Куда мы? — Сдавшись под напором подруги, спросила Маринетт, не поднимая взгляда. Узор на паркете оказался намного интереснее испуганного лица Альи. — Сначала по магазинам. Дальше разберемся.       Маринетт усмехнулась.       Подарок для Хлои она купила еще месяц назад.       Маринетт больше не хотела пытаться.

принятие.

      Маринетт действительно была благодарна Алье за то, что та вытащила ее из этой бездонной ямы. Конечно, Адриан постарался ничуть не меньше — он держался изо всех сил, не давая даже возможность думать о плохом. Конечно, Дюпен-Чен чувствовала себя виноватой. Эгоисткой. Обузой. Только сейчас — в окружении толпы людей — ее мысли, наконец, прояснились. Как небо весенним утром. Музыка била по ушам — оказалось, очень многие не смогли отправиться домой, чтобы отпраздновать Рождество в окружении семьи. Однако Маринетт, почему-то, это совсем не заботило. Она пыталась расслабиться.       Пыталась смириться.       Напиваться не хотелось. Девушка сделала всего несколько глотков, из-за чего тут же почувствовала себя немного лучше. Луука устало прислонился к стене, шумно выдохнув. Маринетт перевела на него встревоженный взгляд. — Устал, — Парень пожал плечами. — От чего? — Да от всего, — Он поднес стаканчик к губам. — Скучно как-то. Обычно. Все кажется одинаковым до безумия. Будто бы в водовороте нахожусь.       Маринетт лишь усмехнулась. Она сама только недавно из этого самого водоворота выбралась. Почувствовала себя свободной. Она неловко толкнула Лууку плечом, заставив обратить на нее внимание. Парень обиженно надул нижнюю губу, будто поступок Дюпен-Чен его расстроил. — Не переживай ты так, в Новом Году все будет намного лучше! — Маринетт сказала это с такой уверенностью, будто сама верила в каждое слово. — С Рождеством, Маринетт! — Он протянул свой стаканчик к девушке, улыбнувшись. — С Рождеством, — Девушка потянулась к стаканчику парня своим, пытаясь коснуться пластика так, чтобы не разлить все содержимое. Телефон в кармане завибрировал. Маринетт цыкнула, Алья опаздывала уже на полчаса, поэтому Дюпен-Чен действительно хотела получить хоть какое-то объяснения от девушки. Взглянув на экран телефона, она вдруг почувствовала, как земля вновь уходит из-под ног. «joyeux noël, mon coeur**»       В тот вечер грачи в клетке из золотых прутьев закричали вновь.