Мурмурация

да ты уже полумертвец, душа твоя давным-давно устала.

***

      Хлоя прокручивала в голове диалог с Маринетт так, будто бы действительно надеялась все вернуть. По щелчку пальцев — несколько правильных слов и время обернется вспять, замедлит свой ход и остановится. Буржуа — совершенно не похожая на человека, который верит в чудеса и магию — надеялась (молилась), что действительно жила в какой-то сказке. С принцессами и принцами, драконами и разбойниками. Но, по какой-то неизвестной причине, жертвой считала только себя. Винить в этом кого-то Хлое не приходилось — проекция неправильных эмоций разбивалась о тело Буржуа как стальные мечи о стену из гранита. Оставались царапины — глубокие и рваные. А потом все прекратилось — все мучения, холодные ночи, одиночество даже в толпе людей.       Потому что отношения с Дюпен-Чен были действительно похожи на что-то волшебное. Ненастоящее.       Незаслуженное.       Однако Хлое давно не двенадцать, да и чудес, как известно, не бывает.       Поэтому, когда она увидела Маринетт в чужих объятиях, внутри Буржуа все оборвалось. Все разрушилось еще раз — будто каждая клеточка ее тела наполнилась болью — и в глазах лед тронулся, растаял, словно человечность пробилась сквозь кристально-чистую гладь. Ее за живое задело даже не то, что Маринетт касалась кого-то так, как раньше касалась Хлои. Нет. Ее электричеством пробил до костей взгляд Дюпен-Чен — сломанный, окутанный вьюгой и холодом. Точно таким же, каким раньше была окутана душа Буржуа.       Только вот Хлое удалось спастись.       Девушка была уверена — в этом полностью ее вина. Больше не на кого сбросить этот тяжелой ртути груз, не на кого кричать, рвать и метать. Да и Дюпен-Чен определенно не заслужила того, чтобы Хлоя вновь пыталась ее защитить. Самым мерзким из всех возможных способов. В голове у Буржуа все сложилось как два плюс два, как паззл, где все элементы были на месте. Как карточный домик. И единственная мысль, гуляющая в недрах сознания диким завыванием ветра, отчетливо отбивала буквы от ее стальных оков: Может, мне действительно стоит исчезнуть?       Отец бы помог. Конечно, он на все был готов, лишь бы дочь была счастлива. И держал ее на таком большом расстоянии лишь по одной причине. Хлоя так и не смогла понять по какой.       В любом случае, сменить имя, документы и уехать на другой конец мира она могла прямо сейчас. В ту же секунду, когда осознала, что места ей здесь больше нет. И никогда не было, на самом деле. Несколько месяцев скитаний привели Хлою в пустыню, наполненную разбитым стеклом.       Если бы обезумевшая — это было не то «безумие», которое привыкли видеть люди. она не металась из стороны в сторону диким псом, не крушила все вокруг и не пыталась спрыгнуть крыши, разрываясь истошным воплем. нет. она давилась отчаянием в бесконечном гуле оборванных проводов. — Буржуа могла сейчас справиться с навалившимся и вызывать такси, она бы уехала. Правда. Все равно Маринетт не видела ее, не заметила. И Хлоя молилась, чтобы так продолжалось дальше. Если бы девушка осталась такой же эгоисткой, которой была до их встречи, подобные мысли даже не проскальзывали в ее голове.       Отнять нельзя оставить.       Дым кутался узорами в выцветших волосах, возносился к небу рисунками, вырванными из легких девушки, неприятно обжигал неба. Хлоя не курила очень давно — она хотела отказаться от этой вредной привычки. Однако закурила сразу же, как увидела разбитое в клочья сердце любимого человека. Смазанными движениями скользящей по маслу кисти Буржуа пыталась стереть с щек соленые капли. Слезы, царапающие кожу стальными клинками, не были похожи на те, что она выплакала в больнице и в родном доме.       Это была скорбь.       Это было раскаяние.       Это была ненависть к самой себе.       И кажется, что пульс девушки давно превратился в прямую линию. А потом она услышала голос Маринетт. Дрожащий, греющий душу, лозой обвивающийся вокруг шеи. Хлое тогда хотелось раствориться молочной дымкой, поднявшись к почерневшему небу. Грачи давно покинули родные края, оставили, вдоволь накричавшись, здесь им больше места нет.       Вернутся по весне. — Ты не должна была меня видеть, — Наполнив голос привычным ядом, Хлоя даже не повернулась в сторону напуганной до скрежета зубов Маринетт. А та тряслась, дрожью покрывалась, и слезы, наполнившие в одну секунду глаза Дюпен-Чен, были готовы потоком огня опалить бледную кожу. Если бы в тот момент Буржуа повернула голову, она бы смогла увидеть проблески счастья в лазурном небе. — Извини.       Извини.       Это слово эхом рассыпалось в сознании Маринетт. Это слово застыло под кожей, обожгло, растоптало и вновь собрало все то, что разрушило и уничтожило. Это слово — простое, сказанное вполголоса, без тени злобы и сомнений — Маринетт мечтала услышать очень давно. Потому что для Хлои «извини» сравнимо со смертным приговором.       Кому, как не Дюпен-Чен, об это знать? — Это все, что ты можешь мне сказать? — Буржуа до боли закусила губу, пытаясь сдержать себя в руках. — После всего? Извини?       Маринетт не злилась. Она была напугана. Страх подступал незаметно, затягивая ее тело в пучину, в тень, в бездну. Дюпен-Чен слышала родной голос через пелену воспоминаний, и он даже на толику не был похож на то, что она чувствовала сейчас.       А потому что нет больше того голоса.       У Маринетт остались лишь обрывки воспоминаний, сожженных в руках, которые она никак не могла отпустить. Хранила, прятала от чужих глаз, пыталась запечатать под керамической пленкой. Все бестолку — забирали, выхватывали и пытались уничтожить. Дюпен-Чен в такие моменты чувствовала себя настоящей идиоткой — как можно до сих пор любить человека, которого нет?       Буржуа исчезла.       Да и не могла Маринетт теперь называть это любовью.       Любят двое, а не один. — Мне правда жаль, — На выдохе сказала Хлоя, расправив плечи. Она пыталась вдохнуть полной грудью, рвано хватая заледеневший воздух потрескавшимися губами. Буржуа замерзла до самых костей, а привычка носить только легкую одежду осталась. Как остается все самое мерзкое в человеческой жизни.       Буржуа не хотела давить на жалость, молить о прощении и пытаться все исправить. Даже если бы она объяснилась, Маринетт счастлива. А сломанные люди из прошлого всегда тянут только вниз. Зачем ей это? Хлоя затолкала всю свою гордость — остатки — куда поглубже, чтобы не впутывать в свои проблемы Маринетт. Они теперь друг другу чужие.       И возвращаться, чтобы найти этому подтверждение, было не нужно.       Маринетт сжала руки в кулак — ей бы наорать на Хлою, сорвать все маски и выбросить в омут, ударить ее, растоптать. А Буржуа перед ней — треснутый мрамор, изрезанный холст. Таких даже трогать не хочется. Это — зависимость. Избавиться от нее очень трудно. — Нет, — Маринетт щелкнула языком. — Тебе совсем не жаль, Хлоя. Ты всегда так делала и продолжаешь, — Руки Дюпен-Чен обессиленно опустились. — Ты совсем не изменилась.       Только в своей комнате Маринетт позволила накопившимся чувствам вырваться наружу.

***

      Нужно двигаться дальше. Нужно двигаться дальше. Двигаться дальше. Двигатьсядальшедвигатьсядальше. Дальше-дальше-дальше.       Маринетт распахнула глаза. Она — в собственной комнате абсолютно одна. Только руки, покрывшиеся мелкими трещинами из-за долгого нахождения на морозе, являлись единственным напоминанием о вчерашнем диалоге с Буржуа. В одну секунду Дюпен-Чен даже показалось, что это был сон. Ужасный кошмар. И запах горьких духов, и дым, и чужая спина, до которой невозможно дотянуться.       Все это было реальностью.       Она медленно поднялась с кровати. На дисплее телефона сотни пропущенных. От Альи, Адриана, Лууки. От нее — ничего.       Что-то болезненно заскреблось в груди.       Девушка рывком подскочила с места и потянулась к блокноту. Карандаш сам скользнул по бумаге, рисуя бесконечное множество линий, кривых и прямых. Изогнутых и неровных. Вдохновение нахлынуло потоком воспоминаний и эмоций. Маринетт сидела в полусогнутом положении ровно до того момента, пока не перестала чувствовать горечь чужих духов. Карандаш с тихим треском упал на пол.       Она ощутила свободу от собственных страхов. И Хлоя, стоявшая на столь близком расстоянии, перестала быть ей нужной. Необходимой.       Это тенденция. Простить и отпустить способен каждый человек, просто время, которое на это потребуется, у всех разное.       Маринетт была настолько сильно увлечена собственными переживаниями, что совсем не заметила перемен в Хлое. Не заметила слишком сильно выпирающие из-под тонкой вязаной ткани лопатки, не заметила болезненно худые запястья. И сейчас, пытаясь восстановить образ Буржуа у себя в голове, она просто отрицала, что с ней могло что-то случиться. Сталь невозможно пробить. Сломать и разрушить. Маринетт еще раз взглянула на получившийся эскиз.       Он не был похож на те, которые она рисовала несколько месяцев назад. Даже простые линии карандаша передавали те чувства, которые она собиралась вложить в новое платье. Словно девушка хотела использовать не ткань, а собственную душу. Она скользила взглядом по получившемуся рисунку и не могла поверить своим глазам.       У нее получилось.       И наплевать на то, что силуэт так сильно напоминал Хлою в момент их встречи.

***

— Вы виделись? — Адриан удивленными глазами смотрел на Маринетт, будто бы пытаясь понять, насколько все плохо. Однако на лице девушки не было видно той грусти и тоски, которую он ожидал Дюпен-Чен выглядела абсолютно нормально. Даже лучше, чем вчера. Причину, объясняющую столь резкое преображение, Агрест не мог найти нигде. — Ну, с Хлоей, — Парень запнулся, подняв на девушку испуганный взгляд. — Да, — С некой легкостью на душе ответила Маринетт. — Знаешь, она извинилась. — Ну, ей стоило, конечно. Но это же была не полностью ее вина, — Он улыбнулся. Парень действительно верил в то, что Маринетт и Хлоя поговорили. Адриан любил Буржуа, поэтому принял близко к сердцу ее рассказ о матери и о том, что случилось. Он считал, что Дюпен-Чен сможет понять Хлою. О прощении пока речи не шло. — В смысле? — Девушка нахмурилась. — Ты считаешь, что это и моя вина? Адриан, она буквально бросила меня и уехала, ничего не сказав! — Подожди, — Он нахмурился, покачав головой из стороны в сторону. — Я не обвиняю тебя. Вы же поговорили? — Я ушла после того, как она сказала «извини». Мне от нее больше ничего не нужно. — Ты же знаешь, — Аккуратно начал парень, наклонившись чуть ниже, чтобы посторонние не могли услышать. Коридор в университете, где уши есть даже у стен, был не самым подходящим местом для такого диалога. — Что она лежала в больнице? Мать довела, — Он нервно усмехнулся. — В-в какой больнице? — Запинаясь, спросила Маринетт.       В тот день она так и не смогла дозвониться до Хлои.