Цветы зла

[…]Да. Лучше поклонятся данности с убогими её мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), удерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице.[…] Иосиф Бродский, Одиночество.

Если бы было нужно, Виктор разделил бы свою жизнь на три этапа. И все три он связал бы с Ниной. Потому что жизни до Нины он уже не воспринимал всерьез. Разогрев, подготовка, так, просто забег перед погружением.

***

Папоротник. Поразительное растение, вечное, зеленое, ветвящееся, корнями в земле, листвой тянется вверх. Древнее, древнее и Виктора, и Нины, и самого Симона. Древнее мира и звезд на небе. Словно колыбель, где зреет нечто по-настоящему удивительное. — Вы колдунья, Нина. Она улыбнется, насмешливо и лениво. — Почему же? Он не будет улыбаться, но морщинки в уголках глаз выдадут его с головой. Она положит голову ему на плечо, и они под руку войдут в вагон поезда, едущий в городок на Горхоне. — Иначе как ты сумела меня очаровать?

***

Гладиолус. Цветок — восставший рыцарь забытых королей. Защитник и советчик, предплечье для опоры — Виктор бережно перебирает бутоны в вазе, глядя в окно. Нина и вправду колдунья — цветы распускаются в следах от ее голых стоп, а звезды искрятся и танцуют у самых кончиков ее чернильных волос. Виктор сжимает пальцами переносицу, и все наваждение исчезает. Она безмятежна, и он тоже. Ведь они рядом, ладони друг у друга в руках. И танец на горящих костях кажется не такой безумной затеей, когда ее глаза так близко к его, а ее губы шепчут ему самые страшные и завораживающие секреты этой земли. У черной королевы рождается черная принцесса.

***

Гаультерия. На страже, как дамба, сдерживающая напор стремительных вод. Аккуратные, едва отсвечивающие ягоды в опрятных горшках по всему дому — Нина бы посмеялась над такими оберегами. Мария не цепляется пальцами за его ладонь, а Каспар не морщит нос при виде его спокойного лица. В Доме тихо, как и обычно. В доме тихо, и так быть не должно. В душе у Виктора шторм и бури. Вместо души Нины — сосущая пустота. Он снова сжимает переносицу. Но наваждение не исчезает. Потому что его просто нет. И Нины тоже больше нет. Он снова стоит напротив вазы, давя алые плоды, бездумно смазывая их сок, растирая между пальцами. Рука задевает щеку, пачкает скулы, и Виктору становится легче. Хоть Нины больше и нет.