The End

      На часах восемь утра. Летнее солнце уже во всю светило, попадая во все окна небольшого дома, где последние десять лет никого не было и где сейчас в своей собственной кровати на давно загрязнённых простынях проснулся Адам Миллиган. Он открыл глаза, медленно повернул голову налево, осматривая дверной проём, а после повернул голову направо, к окну, из которого бился противный для его сонных глаз свет. Но, несмотря ни на что, в комнате всё равно было довольно темно, а оттого несколько уныло. Старый комод; пыль, летающая по комнате, паук, спящий в правом верхнем углу; запах сырости, отклеившийся кусок обоев — Адам успел рассмотреть здесь почти каждую деталь ещё вчера, и эта картина не успела наскучить. Это был уж точно более красивый вид, чем однообразный пейзаж адской клетки; и коричневые, синие, серые цвета казались здесь в разы более яркими, чем эти же оттенки в стенах Ада.       Несколько минут мужчина лежал на кровати, смотря то на потолок, то на уже давно забытый рисунок обоев. Всё это казалось крайне странным, сумасшедшим. Адам мог сам пошевелиться, мог поднять свою руку, чувствовал сухость во рту и не слышал чужого голоса, чужих мыслей. Вокруг стояла абсолютная тишина, и на этот раз она не казалась гнетущей. Всё это было непривычно и позабыто, из-за чего Адам не мог сориентироваться и не знал, что ему делать. Подозрительность вызывала нечто щемящее в его сердце и не давала Адаму возможности расслабиться. Он никак не мог поверить, что уже второй день один в своём собственном теле, и что он теперь свободен от ангельских разборок, от нравоучений, и сам волен решать, что ему делать дальше, куда и в чём ходить. Вместе с тем, он был теперь в одиночестве: без друзей, без планов, с парой долларов в кармане и с необходимостью оплатить штраф за испорченные не так давно помидоры. Адам не понимал, что он чувствует: радость и эйфорию или скорбь и сожаление? Вместе с тем, ему было страшно от мысли о том, что скоро, возможно, Михаил вернётся и захочет вновь отобрать у Адама жизнь, но хотел ли мужчина этого? Хотел ли он вновь стать парадным костюмом старшего архангела? Адам был уверен, что больше нет, что больше никогда он не возжелает сказать архангелу «да». Но от его нежелания вновь делить тело со своим другом, тревога от высокой вероятности его возвращения лишь усиливалась и мешала наслаждаться шансом на новую жизнь. А что если это всё просто сон?       Чувство голода вывело Адама из рассуждений. Он нехотя встал с кровати, тяжело вздохнул, влез в тапочки и усталым шагом направился на кухню, тяжело ступая на пол. Там же он включил чайник, поставил сковороду на плиту и приступил к приготовлению одного из самых вкусных блюд — яичницы с гренками и беконом. Не было ничего более прекрасного в человеческой жизни, чем еда во всём её многообразии. Именно голод первым пришёл к Адаму после ухода Михаила, и именно его было приятнее всего утолить после высвобождения из-под стражи. Специи, пряности, вкусы — всё это ошарашивает, чарует, сводит с ума, и всему этому хочется поклоняться. Завтрак Адама мог бы показаться унылым, если бы только не доставлял великого, огромного удовольствия самому Миллигану. Он с максимальной отдачей уплетал эту яичницу, которая сейчас была по своей прелести несравнима даже с высокой французской кухней или с шедеврами итальянской кулинарии.       На кухне капал кран. Изредка с улицы доносился детский смех, разговоры случайных прохожих и шум от проезжающих мимо машин. После короткого, сытного завтрака Адам стоял у окна, чуть отодвинув запылённую тёмно-коричневую штору, и смотрел на дорогу. Через открытую форточку в комнату проникал прохладный, свежий воздух, который сейчас бился в нос. В то время как в этот ясный будничный день этот маленький район жил, Адам просто продолжал стоять. Ему не удавалось думать: никакие мысли попросту не лезли в его пустую, уставшую голову. Длительный сон не помог, и сейчас Адаму хотелось вновь лечь, закрыть глаза и просто продолжать так лежать, чувствуя, как по коже проходит лёгкий, приятный ветерок. Но что-то останавливало его, и он просто следил за жизнью, на самом деле не вдаваясь в её детали, не обращая внимания на мелочи. Она просто шла, проходила перед его глазами, и чем-то напоминала быструю карусель, крутящуюся бесконечное количество кругов, на которую Адам не был приглашён.       — «Алекс, мальчик мой, не уходи далеко», — «Кэрол сделала новую стрижку: только вот её лицо не исправить», — «Пора завязывать с выпивкой», — «Ты не был у него на день рождении», — «В среду мы закрываем план», — «Моя собака не здорова», — «Почему ты не звонил мне неделю», — «Думаю, пришло время рассказать ей…», — «Моя бабушка умерла в прошлый вторник», — «Представляешь, оказывается, Роджер не учился в Оксфорде и вся его жизнь — липа», — «Моя дочь сегодня впервые посмеялась», — «Ты правда будешь есть это мороженое», — «Заткнись. Заткнись. Заткнись», — «Что случилось? Ты чем-то расстроен», — «Я наконец-то сделал это!», — «Я так давно не касалась тебя», — «Договор необходимо расторгнуть: его условия дьявольские», — «Ты готова перешагнуть», — «Папочка, посмотри какого я нарисовала слоника», «Это неделя будет долгой, и мы все ещё будем вспоминать её», — «За свои поступки надо платить», — «Ты всегда говорил мне, что люди — пластилин», — «Я посадила у дома тюльпаны», — «Семья Фадлер придёт к нам сегодня на ужин», — «Я заканчиваю с этим. Финал близок», «Познал математику — познал мир», — «К чёрту всё это дерьмо», — «Где наша молодость».       Адам стоял там очень долго. Настолько долго, что часы уже давно пробили двенадцать. Чужие разговоры быстро вылетали из его головы, не находя никакого отклика в душе. И также быстро забывались лица, события. Но нужно же было что-то делать, верно? Нельзя же весь день не двигаться с места! Подумав об этом, что было первой мыслью Адама за большой промежуток времени, он закрыл форточку, задёрнул штору и, надев первую одежду, что бросилась на его глаза, Адам вышел из дома, громко захлопнув дверь. На его голове был надет капюшон, руки Адам убрал в карманы и, смотря перед собой на чересчур хорошо знакомую улицу, он пошёл вдоль дороги. Удивительно, но за все эти годы здесь ничего не изменилось: те же цветы у домов; те же скульптуры на лужайках; те же здания, те же птицы и тот же воздух. Всё было настолько сильно известно Адаму, что ему хотелось сбежать от родных ему видов, и оказаться среди тех улиц, которые он никогда не видел; в тех дворах, по которым он не гулял.       — «Мой феникс улетит далеко-далеко», — «Ты правда не хочешь остаться ещё на один день», — «Он всё-таки сделал это», — «Сколько с меня», — «За что ты так со мной», — «Я нашёл тебя», — «Птицы вернутся весной», — «Эта книга достойна лучших отзывов», — «Ты достойна большего», — «В этой жизни он ничего не добьётся», — «Ты меня совсем не слушаешь», — «Слышишь, но не хочешь понять», — «Вот и ещё одна неудачная фотография», — «Этот парень ещё всем вам покажет», — «Нет более совершенной лодки, чем новый экземпляр», — «Зачем ты это делаешь», — «Ноль — идеальная цифра», — «Сегодня на ужин будет утка», — «Ты правда думаешь, что это возможно», — «Я не верю ему: он постоянно лжёт. Он только и делает, что лжёт», — «Мой друг сказал мне, что это работает», — «Я верю в единорогов: я видела одного там, за деревцем», — «В скворечнике закончились семечки», — «Бабочки — такие изящные и невинные», — «Посадим этот цветок на заднем дворе», — «Это всё пленительный сон», — «Если соль развести в воде и добавить эфирное масло — это поможет», — «Я знал его в своей прошлой жизни», — «Прошлая жизнь? Мы те, кем были всегда, и ими же останемся», — «Перемены? Перемены! Они так близко: я уже чувствую их», — «Я чувствую молодость», — «Спасибо тебе за это», — «Пора уходить отсюда», — «Найти того, кто живёт без целей, без желаний, без веры? Это я», — «Мой родимый обветшалый дом пора сносить», — «В этом саду больше не цветут яблони».       Все голоса, все реплики смешались. Эти звуки давили на Адама, заставляя его чувствовать себя в какой-то банке. Люди были так болтливы: почему только многим тяжело на протяжении нескольких часов гулять в тишине и молчании, избегая сплетен, пересказывания новостей по сотне раз и историй как из своей, так и из чужой жизни, которые ни с того ни с сего всплыли в общей повестке недели. Адаму удалось сбежать от разговоров в одном из пустынных переулков близ центра города, примерно через пятнадцать минут бесцельных брождений по тротуарам. Никого, кроме крыс за мусорными баками, здесь не было, и именно потому Адам остановился у стены одного дома, облокотившись на неё, и посмотрел на небо, небольшой кусочек которого был виден сквозь крыши. Внешне он напоминал забитого, закрытого в себе человека, отвергнутого остальными и ищущего утешение в странных увлечениях. Его потухший взгляд внимательно изучал местность, и Адам словно боялся появления демона из-за угла или кого-то иного, желающего причинить ему вред.       Миллиган и сам отвык от того, что не имеет возможности постоянно с кем-то делиться своими мыслями и говорить. Абсолютная тишина была для него чем-то новым, и сейчас воспринималась как дорогой подарок. Адам слышал только себя. Внутренний голос более не хотел молчать. Сейчас в голове мужчины звучала песня из репертуара Фила Коллинза, ритм которой он настукивал рукой о стену. Рядом в мусорном баке рылась серая, грязная кошка, которая что-то упорно там искала среди пакетов и бутылок. А Адам даже не заметил, как довольно громко начал вслух петь хорошо знакомую ему песню. Голос эхом отражался о стены, отчего казался лишь более громким. Одиночество. Сегодня оно никак не давило на Адама, но расслабиться и насладиться тёплым, приятным днём у него всё равно не выходило. Тревога, дерущая его душу, никак не хотела уходить, и никакие песни, как и никакая еда не позволяли отвлечься и на все сто процентов уйти от лёгкого, скрипучего беспокойства. Куда ушёл Михаил? Что он задумал? Почему именно сейчас? Чем он занят? Планирует ли архангел вернуться, и если да, то когда, как и с какими целями? Вопросов становилось только больше, но от неимения ответов хотелось забиться в угол и, вспоминая странные ритуалы, качаться из стороны в сторону, обняв свои колени.       — Эллочка, ты точно всё купила? Молоко, сахар, индейку? — вблизи послышался хриплый, тоненький голос неизвестной старушки, параллельно со звуком шуршащего пакета и стуком маленьких каблучков по асфальту. Услышав, что кто-то входит в переулок, Адам тут же перестал петь и спрятался за баки, искоса смотря на тех, кто забрёл сюда.       — Да, бабуль. Я взяла всё, что ты просила. А ты сегодня не забыла принять таблетки? — раздался второй голос: бархатный, тёплый, нисколько не певучий, но и без этого привлекательный. После этой фразы прозвучал снисходительный вздох.       — Нет, не забыла. Джон совсем уж плох: вчера вечером решил, что он — молодой лейтенант, только что вернувшийся с войны, и всё требовал рюмку водки, да включить тот самый марш. Психовал, всё разбрасывал, кричал и не переставал требовать то сапоги, то фотоальбом, то рассказывал о погибшем на прошлой неделе друге. А я говорила ему: «Всё хорошо, Джонни», сейчас две тысячи двадцать первый год. А он мне: «Да ты совсем, Луиза, сошла с ума!», и так весь вечер, весь вечер! Ох, я я так плакала вчера после того, как он уснул… так плакала, — скорбящим голосом рассказывала бабушка, медленно переставляя ноги.       — Он тебя любит. Он всё ещё тебя очень сильно любит, — отвечала Элла, кладя ладонь на плечо своей низенькой бабушки. Она шла столь же медленно, неся пакет, и помогая женщине идти.       — Да что эта любовь?! В старости она не впрок: в щи не добавишь, на ночь не вспомнишь, — вздохнув, ответила женщина, и взмахнула рукой. — Это всё для вас, для молодых. Наше время уже прошло, что нам остаётся?! Пожинать плоды ушедших времён. Расплачиваться за любовь. Вот колени и ломят две недели.       — Окстись, бабушка. Я же знаю, что ты так не думаешь, — радостно воскликнула Элла и подхватила свою бабушку за руку. — Ты ещё молода! Ещё вся жизнь впереди! — девушка звонко посмеялась и, после этих слов, они оба удалились из переулка. Теперь только лишь издалека доносился слабый гул; голоса и слова, которые было невозможно так просто разобрать.       Адам, незаметно выглядывая из-за железного, высокого бака, на этот раз внимательно слушал этот разговор, который, на самом деле, как и все предыдущие, не имел для него никакой ценности, но почему-то, несмотря на это, всё равно отпечатался в его голове. Больше всего мужчина запомнил голос этой молодой леди, вместе с её до сих пор отзывающимся звоном в ушах смехом. Адам не видел её лица: не успел поймать и рассмотреть, но перед его глазами стояла женственная и благословенная улыбка, которая, как казалось Миллигану, принадлежала этой таинственной незнакомке. Ни с того ни с сего тревога ушла на второй, да даже на третий план, и Адам почувствовал себя так, словно его душа вспорхнула и полетела куда-то ввысь. Выйдя из укрытия, выпрямив спину и высоко задрав голову, он лёгким бегом пошёл прочь из этого тёмного и неприятного места, под звуки скрипки в голове двинувшись в неизвестную ему сторону. Адам пошёл просто куда-нибудь, куда приведут его ноги, куда только занесёт судьба. Быть может, это будет океан; быть может край земли, а возможно бар, паб, или парк? Совсем неважно. Окрылённый и вдохновлённый, он полной грудью вдыхал загрязнённый воздух и сполна наслаждался им, испытывая сейчас величайшее удовольствие. Кем он был? Кем он стал? — все вопросы так и останутся без ответов, но сейчас они уже и не были нужны.