Наше истинное я

      Сплетенные подсознания              Руки потеряли чувствительность давно, и как давно – вопрос относительный. Здесь время текло иначе, по ощущению прошли часы, в реальности, возможно, дни. И я уже ни на что не могла смотреть, предпочитала сидеть с закрытыми глазами – устала от приглушенного красного света. Он заливал комнату, которая напоминала палату хирургии, но вместо инструментов пространство заполняли фотографии. Чертова проявочная комната, она будет сниться мне в кошмарах. Я уже оказалась в кошмаре.       – Что-то ты совсем притихла, – вздохнул Стефано, – неужели настолько устала?       Он возился с инструментами где-то в углу, один черт пойми, чем он там занимался, я слышала лишь позвякивание металла о металл. Притворная забота, граничащая с издевкой, злила больше всего. Но сил плеваться обжигающей яростью действительно не осталось. Они покидали тело вместе с кровью, сочащейся из десятка ножевых ран.       Единственным ориентиром во времени оставалась боль, она не позволяла отключаться надолго. Но когда боли становится слишком много, границы начинают стираться. Руки, ноги, живот, спина, грудь – не осталось, похоже, ни одного участка, где острое лезвие не оставило бы следа. Поначалу Стефано приносило удовольствие мучить меня, он смеялся, когда я сопротивлялась, дергалась на цепи, как бешенная собака. Но и у бешенной собаки есть предел. Она перестает лаять, начинает скулить, и тогда маэстро теряет интерес.       Куда ему идти? Куда скрыться? Пока не ворвался воображаемый спецназ MOBIUS, мужчина мог делать все, что угодно. Только сидеть в четырех стенах быстро наскучивает. Я надеялась, что наскучит. Но он же, сука, творческая личность!       – Как думаешь, стоит ли добавить еще немного насыщенности?       Откровенное игнорирование ему не пришлось по вкусу. Я даже не слушала его, и не слушала бы впредь, но Стефано быстро подошел ко мне и, схватив за волосы, вздернул голову вверх. Его движения были пропитаны злостью и раздражением. Меня передернуло от боли, я открыла глаза и оскалилась, зашипела.       – Видимо, стоит, – ядовито подметил он.       Сжав мою руку выше раны, Стефано выдавил кровь, которую поспешно собрал в небольшое металлическое блюдце. Искра раздражения вспыхнула глубоко в сердце, и, не ожидая от себя такого, воспользовалась близостью обидчика и резко ударила его лбом по лицу.       Мужчина отшатнулся, едва не упал, хватаясь за нос. Металл со звоном ударился о кафель, расплескав кровь. В свете алой лампы капли выглядели практически черными, а на фоне лужи, в которой я сидела, и вовсе терялись из виду.       Аж взбодрилась.       Взгляд моментально приковала картина, которую Стефано рисовал на противоположной стене моей кровью. Нашел развлечение. Мой опухший от боли мозг с трудом формировал мысли, так что я спросила первое, что пришло в голову. Причем не скрывая неожиданной обиды:       – Какого черта ты рисуешь мою сестру?       Срань господня, это единственное что меня волнует? Например, не вопрос о том, что у Эдиты с глазами? Почему вместо них черные дыры, истекающие кровью? Моей кровью.       Похоже, вопрос прозвучал с чересчур подчеркнутой долей обиды, что не могло не заинтриговать Стефано. Он с любопытством посмотрел на меня и довольно улыбнулся. Разбитый нос его уже не волновал.       – О, не ревнуй, тебе вряд ли удастся понять поток мыслей, вдохновения, который овладевает художником.       – Пока что я наблюдаю лишь поток дерьма из твоего рта.       Меня не заботили его мечтательские бредни, от них воротило, как от компостной ямы. Я, конечно, не разбиралась в искусстве, да и никогда не относила себя к поклонникам прекрасного и возвышенного. Просто не понимала, почему люди часами выискивали в картине или скульптуре тайный смысл. Море и море, портрет и портрет, кубики и кубики. Да и ощущение такое, что у многих творцов руки из жопы росли, – чтобы не оскорблять тонкие натуры и придумали кубизм.       Стефано не оценил мою язвительность.       – И почему мне повезло застрять здесь именно с такой невежей?       Застрять. Именно. Мы застряли здесь. Что поначалу пугало, затем беспокоило, а теперь наталкивало на размышления в перерыве между пытками. Если можно назвать сознание бескрайнем космосом, то мы увязли в болотах одной из планет, принадлежащей фотографу. Это его территория, только, вот сюрприз, он сам никуда не мог выбраться. Но на этом крошечном острове он бог, а я безвольный пленник, который не мог материализовать из мыслей ни оружия, ни других предметов.       Вопрос в другом – почему нас не вытаскивали? Не знали как? Или не хотели? Эдита наверняка из кожи вон лезла, чтобы вернуть меня в реальный мир, и будь она подключена к резонансной машине, я бы почувствовала. Но ее не подключали. Опасались, что и она угодит в ловушку?       Что ж, если подмоги из вне не стоило ожидать, придется действовать своими силами. Хватит отсиживаться, Марьям. Этот ублюдок либо убьет тебя, либо будет терзать вечность. Ты солдат, в конце концов, используй навыки по назначению.       – Ты боишься выходить отсюда?       Вопрос он предпочел проигнорировать. Значит, идем в верном направлении.       Я тихо засмеялась. Малейшее напряжение в мышцах приносило боль, раны распухали, из некоторых тонкими струйками текла кровь. Во мне будто бездонное море. И даже если меня выбросило на вражеский берег, я никогда не оставалась безоружна.       Сосредоточься. Нащупай пустоту, сожми ее в кулаке, выдави из нее то, что поможет тебе выбраться отсюда. Забудь о боли, ведь ни единого шрама нет на теле, они все в твоей голове, просто возьми себя в руки. Время страха прошло.       Ты познаешь боль.       Губы растянулись в улыбке, я тихо засмеялась:       – Трусишка Стефано. Прячется здесь, заперся в своей мастерской… как и в реальном мире, да?       Воздух тяжелел, становился теплее. Быть может, это игра воображения, но с каждой пройденной секундой пустота в ладони начала заполняться твердым металлом.       – Думал, твой извращенный вкус одобрят, но его высмеяли. Ты не обладал особым видением, полагая, что война наградила тебя уникальным восприятием. Она просто сломала тебя.       – Заткнись…       – Вот ты, обиженный, принялся вымещать злость на беззащитных девушках. Прекрасных моделях, которых война и не смела тронуть, которые ничего не знали о насилии.       Он обернулся и застыл, как гранитная статуя, чьи глаза потемнели от злости. Стены буквально дрожали от переполняемых эмоций, а Эдита, глядя со стены черными глазами, заплакала кровавыми слезами. Мои слова резали Стефано, как его нож – мою плоть, и ему было больно от каждого из них. Пусть меня и удерживал металлический ошейник, но как только хозяин вздумает наказать скалящуюся псину, она нападет. Загрызет его.       Еще. Больше боли.       – О твоих шедеврах никогда и никто не заговорит, Стефано. Их никто не увидит, даже не потому что ты в клетке.       Я слышу вас. Пусть он закричит в агонии.       – А потому что мы исправим тебя. И ты станешь очередной серой тенью.       Его крик более напоминал звериный рык, и как только Стефано схватился за нож и бросился на меня, я сжала материализовавшийся кусок арматуры и вскочила навстречу. Либо он, либо я.       Только добраться друг до друга мы не успели – комнату тряхнуло, как при мощном землетрясении. По стенам расползлись трещины, с потолка осыпалась пыль, и в следующий миг каменная клетка развалилась с оглушительным хрустом, разбросав нас по углам.       Пол под ногами осыпался, я летела в бескрайнюю черную пропасть. Я потеряла Стефано из виду, но лишь на короткий миг – он находился в другой части разрушенной комнаты, которая также стремительно летела в никуда.       – Марьям!       Эдита. Она пришла. От звука ее голоса, рассыпавшегося эхом по бескрайнему пространству, я возликовала. Все же она пришла за мной, отыскала способ.       – Сюда! – закричала я в ответ, спешно оглядываясь, чтобы отыскать ее.       Эдита ворвалась во тьму со знакомой грацией и пафосом, возникла буквально из неоткуда, сжимая в руках мачете. Она стрелой упала в ту часть комнаты, где находился Стефано, и я могла только посочувствовать ублюдку. Мне хотелось присоединиться к карательной миссии, но цепь до сих пор удерживала меня у стены. Однако не в этом заключалась проблема.       Резкий звон пронзил уши, заставив схватиться за голову и зажмуриться. Мир вокруг начал пульсировать, расходиться волнами и сжиматься. Вестибулярный аппарат едва не дал слабину, но мне удалось удержаться на ногах, припав к стене.       Тебя не должно быть здесь.       В нос ударил странный запах, впервые я что-то почувствовала, находясь в мире сознания, и это вовсе не цветочная сладость. А горечь дыма и едкого стерильного спирта. В глазах мелькали разноцветные блики, сквозь которые я различила белое пятно – фигуру, стоящую в опасной близости. Становилось все хуже, но с болью тело наполнялось неожиданной силой.       – Время просыпаться, – произнес призрак, дотронувшись до моего лба холодной, как лед, рукой.       Для кого-то – просыпаться, а для кого-то – засыпать.

***

      Я помню. Помню солнце, испепеляющее кожу. Потрескавшиеся губы, песок в волосах и ботинках, ладони, словно наждачный лист – сплошь в мозолях. Нас нельзя было назвать настоящими бойцами, мы не бросались в гущу событий, а стояли дозорными на стене, охраняя базу. Чтобы не терять лицо, время от времени жаловалась нашему куратору – Анджею – на чересчур комфортабельные условия. Что нас не воспринимают всерьез, берегут, как принцесс в башне и бла-бла-бла. Конечно, я не всерьез. Шутки шутками, но радовалась, что нас с сестрой окружала относительная безопасность. А вот Эдита – напротив.       Когда она смотрела вдаль со смотровой вышки, складывалось ощущение, будто девушка пыталась увидеть сквозь плавящийся воздух не талибов, а врага пострашнее. Причину, по которой бежала из дома в армию. Со стен базы ее, конечно, не разглядеть, она находилась за тысячи километров, где-то под Варшавой, в небольшой квартире советской планировки.       До сих пор ли зло греется под крышей дома? Прошло уже столько лет. Но воспоминания свежи, боль от синяков тоже.       Это меня и страшило в первое время – Нестор Новак предупреждал, что при подключении к резонансной машине могут проявиться наши потаенные страхи. Человеческий мозг – вещь непредсказуемая. Я опасалась попасть в кошмар прошлого, не то чтобы боялась. Для меня воспоминания из детства сравнимы с навозной кучей или топкой компостной ямой, в которую погружаешься с отвращением. Там не столько страх заправлял балом, сколько злость.       С отцом нам не повезло, не припомню ни единого момента теплоты по отношению к нему. Мне этот человек запомнился долговязым худощавым пьяницей, у которого вечно все были виноваты. Эдита не была желанным ребенком, я помню разговоры родителей, что им не хватит денег для воспитания еще одного отпрыска. Они и так тонули в долгах. Но мать уговорила оставить Эдиту. Сетовала, что если родится мальчик, он будет опорой для семьи – собственное тщеславие умаслило отца, он ведь мечтал о наследнике. А когда понял, что жена носит под сердцем дочь, аборт делать было поздно.       Эдиту недолюбливали. Мать поначалу действительно заботилась о ней, лелеяла, но со временем остывала, возможно, из-за обвинений отца. А я, наоборот – сначала сторонилась маленького орущего человечка, который мешал спать по ночам, злилась на него, но потом как-то привязалась. В какой-то момент, наверное, заменила мать.       В школе нам несладко было, во всяком случае, мне. Дети никогда не жалели тех, кто хоть чем-то отличался от общего стада. В моем случае бедность служила красной тряпкой, и я волновалась, что Эдита также подвергалась травле. Она ходила угрюмая, редко улыбалась, но я никогда не замечала ни пыли на одежде, ни ссадин. У нее уже тогда взгляд горел холодом. Оттаивал, когда мы вместе гуляли по городу и вытворяли всевозможные глупости: лазали по заброшенным домам, таскали фрукты из лавок, строили из коробок будки для собак.       А потом, когда я училась в девятом классе, а сестра – в пятом, раздается звонок из школы. Просят прийти родителей для разъяснительной беседы. Уж думала, дело в моих оценках, но виновницей торжества оказалась отличница-сестренка. И почему? Избила одноклассниц. Не просто пара тумаков, а действительно избила. Помню, как в оправдание говорила, что дети травили ее и издевались, она терпела не первый год, но это зашло слишком далеко.       Нет. Далеко зашло то, что произошло вечером дома, когда отец в порыве бешенства под градусом ударил Эдиту. За нее заступилась мать, но и она получила сполна, и тогда очередь дошла до меня. Боль от первого удара не сломала меня, а пробудила ярость, которая копилась долгие годы. Мы сцепились с отцом, как дворовые коты. От пьянства у него не соображала голова, все шло кругом, что позволило легко завалить его и бить до тех пор, пока не закончатся силы.       Тогда он и понял, что главенство в прайде уже не в его руках. Маленькие тигрицы росли и с каждым годом становились сильнее, пока его искра жизни угасала. Стычек за последующие годы было немало, некоторые из них заканчивались рукоприкладством. Я оправдывалась в школе, что затевала драки на улицах – в силу моей успеваемости никто не подвергал сомнению истории. Бросить тень подозрения на семью не позволяла Эдита: она более никогда не проявляла агрессии, прилежно училась и ее кожа оставалась белоснежной, без единого синяка.       Я хотела поступить в университет, да денег не было – не то что на оплату обучения, а попросту на жизнь. Едва стукнуло восемнадцать, меня попытались выдворить собственные родители. Я показала фак – ни за что не оставлю сестру в этом гадюшнике одну. Уж думала, поработаю пока, подкоплю денег, там и Эдита поступит в университет, и тогда уже заживем вдали от родительских оков.       Сестра окончила школу с отличием, практически все двери высших учебных заведений были распахнуты перед ней. А потом – сюрприз, она отправляется в военную академию. Ей ничего не стоило поступление, казалось, ее не волнует окружающий мир, родители, и даже я, и тогда мне впервые стало страшно. Что я потеряю ее раз и навсегда. Не хотелось навязываться, Эдита вольна строить свою жизнь без чужих советов, но я не удержалась и спросила, могу ли последовать ее примеру?       – Если ты хочешь, – улыбнулась она тогда. С легкостью, но без искреннего восторга, о котором, пожалуй, она уже давно позабыла. – Я не заставляю тебя.       Я не заставляю тебя – фраза, которая от теплых слов поддержки за несколько лет обратилась едким обвинением. Это правда, Эдита никогда не заставляла меня идти у себя на поводу, но мне страшно было оставаться одной, поэтому я помчалась за ней в армию, жопу рвала, чтобы оказаться с ней в одной роте. А потом и на операционном столе ученых.       Мир воображения стал для Эдиты куда более реальным местом, где не за чем прятаться. Не за чем носить маски, выражать ложные эмоции. Моя сестренка – холодная пустота, и тем не менее я любила эту пустоту, она обволакивала и успокаивала.       Но теперь ее нет, а вместе с ней исчезла и защитная стена. Эдита была неотъемлемой частью моей жизни, и я до сих пор смутно припоминаю момент ее смерти. Но она осталась со мной, частица ее сознания паразитировала глубоко в мозгу. Только этого соседства недостаточно, требовалось куда больше подробностей. Их мне мог предоставить Стефано, а чтобы добраться до него, необходимо освободиться.       Не от клетки. От внутренних оков. От страхов, голосов, переживаний, позволить болезненным воспоминаниям прорваться сквозь тонкую мембрану сознания и разлететься стаей. Они обретут форму, поднимут гогот, захлопают крыльями и примутся клевать плоть, раздирать меня на части.       Главное – не сопротивляться. Они – это я, поедающая свои страхи. Не важно, какой формой обладало мое тело в этом мире, здесь странно и вовсе заикаться о концепции тела. Ты то, что ты есть, а я – сотни осколков гигантского зеркала, которое разбили по неосторожности и на скорую руку восстановили, позабыв о некоторых фрагментах. Пробелы не скрыть, как и шрамы.       Собрать себя воедино, восстановить хронологию событий, взглянуть на картину со стороны. И только потом решать, что делать, кто в разыгравшемся спектакле – друг, а кто – враг.       Я уже не видела клетки, не чувствовала себя как человек – без рук, без ног, без тела. Обратилась сотней глаз и крыльев, выбила дверь и полетела сквозь искаженную мглу на яркий голубой свет. Твое око смотрело на сцену, на которой ты разыграл драму для единственного зрителя. Разочаровываешь. Хотя, стоило удивляться? Даже будучи военным фотографом ты проявлял неосторожность.       Сотня черных точек кричала и хлопала крыльями, приближалась, как могучая орда, устрашая противника. Мы вырвались снизу, окружив осколок фотогалереи – сплошь черные и белые плитки с убогими фотографиями.        Недолго кружили над головами противников – что Стефано, что Себастьян, наблюдали за стаей с толикой недоумения и напряжения. Добавим же к ним и страх.       – Нет-нет-нет… что ты творишь?! – завопил фотограф, когда мы черной стрелой ударили в гигантское око, нависающее над галереей.       Не только меня птицы способны ослепить, они неплохо раздирают острыми клювами и другую плоть. Щупальца, окружающие око, не поспевали за нами, мы разлетались черным роем и атаковали вновь. Заклевывали до смерти, пока снизу раздавались выстрелы: воспользовавшись замешательством противника, Себастьян атаковал и поразил фотографа точно в грудь.       Нет, так не годится.       Монстр, закрывая израненный глаз, словно солнце ушел за горизонт, забирая с собой голубое сияние. Себастьян, готовясь выпустить последнюю пулю, прицелился, но обрушившаяся перед ним стая заставила его отпрянуть, отмахиваясь от кружащих и каркающих галок.       Довольно удобно и легко оставаться в форме сотен птиц, обозревать каждый угол, но для ведения диалога мало лишь открывать клюв и орать. Крылья складывались, десятки костей срастались с хрустящим звуком, плоть стягивалась волокно за волокном, возвращая понимание человеческого тела. Я надеялась, конечно, что человеческого.       Когда черные перья слетели с меня, словно кожа, сбрасываемая змеей, легкие наполнились воздухом. Первый вздох. Глаза видели плохо, все сплошь в липкой темной жиже, стекающей по щекам, и попытка стереть ее привлекла внимание к телу. Человеческое, женское, без знакомых шрамов и ожогов, однако с наростами, прикрывающими промежность и часть груди. Из них довесом выступали черные, как смоль, перья.       Хм, форма помощника шерифа смотрелась привычнее, даже разодранная и в кровавых пятнах. Скорее всего, эту же мысль разделил Себастьян, когда я удостоила его своим взглядом. Выглядел он напряженным, пистолет держал наготове, и что наиболее уморительное – старался не смотреть на мое полуобнаженное тело.       – Ну здравствуй, – неловко улыбнулась я.       Услышала шорох позади, по реакции Себастьяна поняла, что противник не собирался сдаваться, действуя из последних сил. Некоторые из птиц все еще кружили над нами, наблюдая, как дрожащая рука Стефано направила на меня фотокамеру. Только яркая вспышка, смерти подобная, пролилась на стену – резко обернувшись, выбила ногой фотокамеру. Краем глаза увидела, как что-то скользнуло за спину – нечто, напоминающее птичий хвост. Прекрасно.       А-а-ар!       Злость неожиданно подступила к горлу. Ни капли жалости не нашлось при виде израненного, цепляющегося за жизнь фотографа. Голову наполнил звон.       – Твоя очередь, – шикнула я с долей обиды, нежели злости.       Птицы налетели на фотографа, как коршуны на падаль, но пока что я не собиралась заканчивать с ним. Так что они набросились лишь на его лицо, впиваясь когтями в бледную кожу, потроша глазницы. Мужчина вопил, покрывал меня трехэтажной бронью, пытаясь отогнать птиц. Тщетно.       Я нервно захихикала, но проглотила улыбку, обернувшись к Себастьяну. Тот пребывал в шоке.       – О чем это мы? – вздохнула я. – Ах да. Мы нашли Стефано. Тебе удалось сделать все самому, это впечатляет.       – Ты… что?..       – Я благодарю тебя за помощь, честно, – сложила я ладони вместе, – и дальше я сама... Если он не прекратит орать, конечно!       Обернувшись, я отмахнулась от криков, как от надоедливого насекомого, и тишина моментально обрушилась на наши головы. Стефано, скорчившись на полу, облепленный птицами, как паразитами, застыл в моменте. Его покрывала рябь, как фрагмент сломанной матрицы.       Ох… неожиданное вау.       – Со Стефано я разберусь, он уже не будет ни для кого проблемой, – постаралась я говорить с максимальной убедительностью, вытаскивая туз из рукава: – И, как я помню, ты искал свою дочь.       – Лили… Где она?!       Как тряпка на быка, серьезно.       – В последний раз видела в гримерной. Кажется, это была гримерная.       – Ясно, – вздохнул он и только собрался бежать на поиски дочки, как остановился, с подозрением уточнил: – А какой тебе прок помогать мне?       – Мне лучше, если девочка покинет это место, – с холодной улыбкой отозвалась я. – Ну же, иди. Здесь я уже разберусь сама.       Не доверяешь мне, верно? Но желание отыскать дочь перевешивает, заставляет убрать на задний фон проблемы, которые я могу принести. О, а я могу, правда, еще не знаю, какие. Но о твоих проблемах, Себастьян, мне думать не приходится, поскольку перед самой возникал вполне закономерный вопрос.       Что теперь ты собираешься делать?        И действительно, что же? Что же мне теперь делать. Что же мне теперь делать… с этим.