Серия «Шуры-муры»

В мыслях Невского он был похож на цензуру, наложенную его обожаемой партией на советскую литературу. Такой же сумасбродный, беспощадный и бескомпромиссный.

Миша смотрит на него долго, и Шура снова чувствует, как этот взгляд проскальзывает дальше, под ребра, к самому сердцу. Это было настолько привычным и несправедливым, что он даже не борется, позволяя этому давлению и влиянию полностью его прожать, превращая мозг и ноги в вату. Такой знакомый, сладкий ад. Только с пламенем, которое не обжигало, а испепеляло. Долго и безболезненно.

В коридоре, кроме них, не было ни души. Они смотрели друг на друга с десяток секунд, не произнося ни слова, и для Шуры это было удивительным. Он ожидал злой и ядовитой усмешки поперек чужих губ, ожидал, что тот выплюнет что-то похожее на “ну что, доигрался в свои свободолюбивые писульки?”, но тот молчал и просто сверлил его своим неподъёмным, как домкрат, взглядом. А Шура не смел оборонить ни слова. Как они больны. И как мало могут с этим хоть что-то поделать.

Голубые глаза скользнули по возникшему рядом с ним греческому профилю, по сверкающим и бросающим блики стёклам круглых очков. По волосам, волнистым и ниспадающим на плечи. По поджатым губам. Рядом с охотником зашуршала сухая трава, и на палящий зной выскочила полевая мышка, по которой не то, что стрелять не надо — её достаточно взять за загривок двумя пальцами и закинуть себе в карман.

Миша снова дёрнул щекой, раздавливая в пепельнице сигарету и доставая новую. Какая это была по счёту? Третья? Шуре было неизвестно, какая ожесточённая борьба происходила в этом измученном сердце — застарелый, парализующий стыд поднимался с самого дна души, как озёрная муть, отравляя кровь. Он и так уже опозорился перед Шурой, как мужчина, а знание о событиях его прошлого и вовсе похоронит его в чужих глазах.