Тилл устал зашивать штаны. Каждый раз эти ублюдки их рвали, и каждый раз он приводил их в приемлимое состояние. Сегодня их снова стянули грубо, кажется на коленке разошелся старый шов. Парень с грустью подумал как долго он будет его заделывать. Он все еще не привык к насилию. Он и не собирался привыкать. Хотя вернее было сказать раньше не собирался, сейчас уже было поздно.

Окрапляя красным острый кончик давно поломанного циркуля, Итадори молча смотрел на жидкость, которая больше походила на жидкое пюре, чем на кровь. Нет, она не была вязкой как в фильмах, да и металического вкуса лизнув ее он не почувствовал. Кровь как кровь, хотя еще как молочная кашица, криво растекшаяся по дрожащей руке.

Да, он всегда был в порядке. И когда те парни били его ногами за то что он им "Просто не понравился", и когда они стянули с него одежду, и когда бросили после всего, такого грязного и использованного. Он был в порядке когда умерла мать, был в порядке когда ушел отец. А сейчас? А сейчас он не был в порядке. Он сейчас будто вообще не был.

Кусая запястья до страшных, выступающих капельками крови на коже, а после синяками шрамов, Тилл давился комками слез. Они скопились где-то в грудине и никак, совсем никак не могли выйти.

Насильник не Джаббер!! Занка слабый, слабее парня. Его руки гнутся в разные стороны, а худые ноги уже не держат. Занка часто плачет по ночам, ну, он так говорил. У Занки всегда чистая, выглаженная одежда. У Занки всегда все новое. У Занки всегда подбитые большими черными синяками глаза, он будто панда. На худых ногах красуются кровоподтеки. Джаббер ни раз спрашивал, а тот молчал. Занка хочет спасти от той жиденькой правды струящейся у него между ног по утрам. Занка не хочет снова плакать.