Чонин знал, что утро начнется с кашля. Сухого, болезненного, разрывающего грудь. Он приподнялся на локтях, стараясь не будить Хёнджина, который мирно посапывал рядом. Слабое солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая комнату в нежные персиковые тона. Чонину не было дела до красоты рассвета. Ему хотелось вдохнуть полной грудью, почувствовать, как воздух наполняет лёгкие, но получалось лишь хрипеть.

Дыхание Минхо было тяжелым и неровным, его тело нависало над Сынмином, словно темная грозовая туча. В каждом движении сквозила не страсть, а какая-то отчаянная, почти злобная потребность. Он не брал, он отбирал, врываясь резко, без прелюдий, без намека на нежность, которая, казалось, умерла между ними задолго до этого момента.

Солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы, оставляя в гостиной мягкий, рассеянный свет. Чан и Минхо сидели на диване, обмениваясь шутками и смешками, их голоса сливались в уютную мелодию. Выходной. Никаких дел, никаких планов. Только они и тишина, которая, впрочем, никогда не была полной в их доме. Дверь скрипнула, и Сынмин появился в проеме. Его волосы слегка растрепаны, а глаза игриво блестели. Он молча подошел к Хо, обвил его руками и прижался лицом к его плечу.

Клуб гудел, как раскалённый улей, а Джисон уже перешёл ту черту, которую поставил себе. Он прислонился к барной стойке, мир вокруг плыл, но взгляд смог поймать его — высокого, с хищной ухмылкой и глазами, в которых явно читалось: "Ты влип, малыш."